Сергей Малицкий 
Блокада

Ничего личного – 2

Сергей Малицкий
Карантин

01

Коркин не любил леса. Тем более поднявшегося на развалинах: и так‑то за каждым деревом жди беды, топырь уши да остри копье, а лес, да еще умноженный на каменные увалы, вывороченную арматуру и внезапные провалы, – вовсе наказание. То ли дело степь.
Оно конечно, в степи труднее построить дом, но если уж хватило силенок намешать глины, собрать с окрестных холмов валуны, поднять стену да выдолбить колодец – живи, не хочу. Да, ветра задувают, и пыльные бури не редкость, и пожары степные случаются, и проволочник иногда одолевает, и зимой несладко приходится, зато не нужно вздрагивать от каждого шороха и головой попусту вертеть. В степи головой вертеть вообще не нужно. Ставь старенький таймер на пять минут да оборачивайся на каждый звяк. Нет никого на дальних холмах – спи спокойно. Коровы пасутся, ветер дует, облака не желтые, а белые, дождя бояться не надо, ветросли иглы не мечут, солнце светит, в рассвет‑закат красным небосвод вычерчивает – чего еще надо? Если и выбежит из распадка какая пакость, Рук – тут как тут, засвистит, защелкает, разбудит хозяина. Мелкую погань сам придавит, крупную коровы на рога возьмут, а уж среднюю – тут работа для Коркина. Какую стрелой можно подсечь, какую только на копье принять. Зато потом радость – или шкурка на обнову, или мясо на похлебку, или и то и другое вместе. Ночью только трудно: как ни тяни бечеву вокруг дома, как ни навешивай на нее жестянки или глинки, все одно не убережешься. Ночью спать нельзя. Вся надежда на высокую стену, за которой коровы стоят плотно, не протолкнешься. Если Рук защелкал с дальней стены, так по спинам их и беги, только смотри, чтобы штаны о рога не порвать или еще чего важного не повредить. А там уж присматривайся, молись на лунный свет да тычь копьем в тугие тени.

Одно плохо в степи – орда. Если пыль клубится, орда идет – клади копье и лук в траву, поворачивайся затылком к солнцу и вставай на колени. Повезет – заберут часть коров, одежду сорвут, утварь подгребут, что поновей на вид, позабавятся с женщинами и уйдут. Даже не покалечат никого. Не повезет – заберут всех коров, всех женщин, нагадят в колодец, сожгут дом, убьют хозяина.

Коркину долго везло. Орда приходила два раза в год, но орда была местная, ватага по‑простому, коров забирала от совести, а женщин у Коркина, с тех пор как умерла мать, так и не завелось. И то ведь – что за интерес кормить жену, если она вынашивает чужое семя? Хотя кто мог знать: а сам‑то Коркин был сыном своего отца или нет? Иногда он начищал углем медное блюдо, которое прятал под валуном у дороги, и рассматривал себя в желтом овале – нет, никак он не был похож на ордынца. И нос длинноват, и глаз не такой узкий, и лоб не слишком скошен. Хотя чего там было рассматривать‑то? Отца‑то своего он и не видел никогда. Опять же редко забредающие торговцы, что покупали за гроши шерсть, шкуры, войлок, желтый вонючий степной сыр и задорого продавали соль, ткани, вино, говорили, что орда разная бывает, – выходит, и ордынцы один другому рознь? Рознь не рознь, ему‑то какой разбор? Ему и одной орды хватало – пообвыкся, в одном неудобство терпел: всякий раз плетьми доставалось за то, что жены нет. Хорошо, хоть плетьми – бывало, как рассказывала та же мать, при недостатке женщин ордынцы вместо них мужиков пользовали.

Мать много чего рассказывала, хотя чаще сказками забавлялась. Говорила, что когда‑то давно, задолго до ее рождения, орды вовсе не было, и дома были другими, и стояли они кучками – по пять‑шесть, ну чисто деревнями. Таймеры заводились не на пять минут, а на утро. Ветросли в небе не маячили, о желтых облаках никто и не слыхивал, машины ездили по степи, по небу летали, музыка играла из коробок, картинки живые показывались. А потом небо заволокло тучами, а когда разволокло, люди почти все умерли. Из десятка один выживал, да и то болел долго. А когда те, что выжили, отдышались да на ноги встали, тут и появилась орда.

Ерунду мать говорила. Как можно было жить деревнями, если два‑три десятка коров, каждая из которых приносит за лето двух телят, начисто выедают траву в округе? Это что же, гонять их на дальние холмы? А если пакость какая, та же орда? Что за машины такие? Нет, телегу Коркин видел, не раз видел, но чтобы она по небу летала!.. Хотя что‑то такое гудело пару раз у горизонта, ползло под облаками, как букашка какая, но мало ли что у горизонта ползает… Может быть, это птица была, по слухам, на западе всякая пакость водится, тем более где еще появляться пакости, как не у горизонта? Опять же ветросли. Куда же они девались, если их не было? Где тогда люди брали иглы, как не из неба? И как они жили без желтых облаков? Оно конечно, желтые дожди – еще та пакость, но как бы тогда степь чистилась от проволочного бурьяна, что даже копыта коровам просекает? Нет, что‑то не сходилось в мамкиных рассказах. Лучше бы она рассказала, откуда берется вторая орда, та, о которой степняки друг другу вести с уха на ухо передают, что состоит сплошь из смуглых, украшенных шрамами и рисунками людей, та, что топчет степь не ногами, а копытами коней, что накатывает раз в пять или десять лет: повезет, если не зацепит, а зацепит – считай, что не повезло. Или мать и не видела такой орды никогда?

То, что везение закончилось, Коркин понял, еще когда стоял на коленях. Не оттого что орда была на лошадях. И не оттого что коров угонять стали всех, кроме двух, что забили на месте и начали разделывать. И не оттого что зажгли дом: чему там гореть, крышу можно и новую перестелить – по осени трава высока. Его не били. На него никто не обращал внимания, хотя лошади проскакивали в шаге от лица Коркина, и лошадиный пот бил ему в ноздри, и плетки свистели над ухом. Он уже думал, что все обойдется, когда одна из лошадей встала перед его лицом и спрыгнувший молодой ордынец схватил его за спутанные волосы и посмотрел Коркину в лицо. От разбойника пахло пеплом, кислым молоком и кровью. Темные волосы были собраны пучком на макушке, смуглое лицо густо покрывали шрамы‑насечки. Ордынец расплылся в улыбке, покачал головой и с трудом выговорил слова чужого языка:

– Хорошо стоишь. Прощу. Уши и нос резать не буду. Освежевывать не буду. Мяса и так много. Просто убью.
И саданул ему кривым ножом в живот.
Коркин зажал рану ладонями и повалился на бок. Мать говорила ему, что смерть – это тепло и отдых. Так отчего же было не перетерпеть несколько минут боли, чтобы потом согреться и отдохнуть?

Он пришел в себя ночью. Неизвестно где прятавшийся Рук сидел у него на груди и зализывал распоротый живот. С языка ящера стекала тягучая слюна, и боль становилась едва заметной.

С рассветом Коркин встал на ноги. Зажимая рукой бесчувственную рану, нашел в развалинах дома глинку с иглами, выдернул из прокопченных камней запасенные волоконца коровьих сухожилий и зашил сначала петлю надрезанных сизых кишок, потом и весь живот. Рук сидел рядом, мигал нижними веками, постреливал иглами языка и словно кивал, а едва была сделана последняя стежка, тут же вновь начал слюнявить шов.

Коркин провел у развалин три дня. Глодал кости недоеденной ордынцами коровы, пытался собрать какую‑то утварь, отвалил валун и достал из тайника блюдо, вытащил из проволочных зарослей завернутое в войлок старое ружье, которое мать сохранила еще от деда. На четвертое утро собрал узел, забросил за спину нехитрое имущество, мех с водой, свистнул Руку и пошел на запад, где, по слухам, водилась самая мерзкая пакость, но откуда никогда не приходила орда.

Девять лет миновало с тех пор. Год из них Коркин провел в пути, а восемь в качестве скорняка и валяльщика в грязной прилесной деревне. Жизнь постепенно наладилась. Коркин обвыкся, даже вошел во вкус деревенского бытия. Полюбил прислушиваться к перепалкам прилесных баб, перестал вздрагивать, когда за околицей раздавалось рычание или птичий гам. Да разве прилесье – это лес? Так, перелесок. Кусты. Дикий зверь в деревню не заходил, об орде в ней знали понаслышке. Ватажники в округе промышляли, но с ними староста за деревенских судачил. Хорошо устроился мужичок: и службу исполнял при алтаре, что в собственном дворе соорудил, и благочиние среди деревенских блюл, и деревенькой правил, и разбойников на себя замыкал. Откупался или отговаривался, Коркин не знал, но сам платил пузатому пятьдесят монет каждые три месяца – и знай себе скоблил мездру да бил шерсть. Нелегко приходилось, но складно. Можно было перетерпеть, и терпел, пока староста совести не лишился и не поставил у избушки скорняка долговой шест.

Вот тут‑то и подперла Коркина нежитуха под самое горло. В прошлом году с дома сотня была, но так и бабка, что пригрела когда‑то Коркина, уж год как умерла. Умерла и умерла, плата шла не с дыма, а с носа, было сто, стало пятьдесят – не оттого ли деревенские детей попусту не плодили, сосчитывали сначала? Попробуй‑ка эти пятьдесят заработай. Бабка хоть врачевала да огородничала, все монетка катилась, а теперь что? Нет, заупрямился староста, – плати сто! Ты, мол, бога не почитаешь, к алтарю ни разу не то что не приложился – во двор даже не заглянул! Ни монетки от тебя приходская казна не увидела. Да еще и вонь от твоего сарая по всей деревне. Так что плати полной мерой. Пятьдесят за себя, пятьдесят – за мерзость. И на Рука, который знай себе хвостом стенку подпирал да посвистывал, палец наставил. Коркин, конечно, возмутился поначалу: мало ли у кого какие боги? Да и вонь его восемь лет нюхали, не мешало никому – или насморк залечили? И почему мерзость? И с какой стати за скотину платить? Косой за древесного кота не платит, Тошка кудрявый за двух собак не платит, Толстун щербатый за лошадь – и то не платит, а Коркин должен платить? Должен, уперся староста. Ты там веруй в кого хочешь, а живешь в единоверческой деревне – будь добр стучись лбом, куда велено. И не указывай людям, что лечить и что нюхать! Будешь и дальше вонять – и монета тебя не спасет. А пока плати за мерзость бесполезную. Древесный кот всю деревню от крыс пасет, собаки охрану несут, а лошадь Толстуна для общины сено с дальних покосов тягает. Только от мерзости твоей никакого толка нет. Плати, Коркин, а то вылетишь из деревни, как и пришел в нее.
Ушел староста, даже слушать не стал, что там Коркин ему бормотал насчет веры да насчет Рука. И что было говорить? Неужели слова собственной матери старосте пересказывать о том, что внутри у человека должно обретаться, что снаружи? Или за ящера спорить? Рук, конечно, сторожил лучше, чем глупые Тошкины пустобрехи, и крыс ловил так, что древесному коту и не снилось: неспроста тот усатую морду каждое утро под плетень совал – за давлеными крысами приходил к Руку, – а все одно старосту не переспоришь.

И все‑таки не хотелось Коркину вылетать из деревни. И годов уж подстукивало под тридцать, и лететь было некуда. Со степи все чаще тянулись дымы, хорошо, хоть смертью пока не пахло, четыре больших села и десяток деревень держали наделы к востоку от прилесья, но в них и без Коркина пришлых нудило сверх мочи. По кромке же уходить было совсем глупо. На юге в часе хода начиналась Мокрень непролазная и ядовитая, огибать ее – себе дороже, пару недель в чахоточном тумане брести до ближайшего села. По степи и вовсе месяц тащиться. А в селе‑то том самое что ни на есть гнездо ватажников и стояло. На севере – рукой подать Поселок диковинными лампами по ночам отсвечивал, так там еще избу поставить надо, обжиться, да разве даст староста обжиться: и там найдет, не отстанет, пока долга не вытребует. К тому же за Поселком торчали какие‑то сверкающие металлом коробки, которые староста называл базой и людей из которых боялись даже ватажники. За базой же лес избывал и начиналась Гарь – обугленные развалины, пепел, пыль и камни до горизонта. Так что куда ни двинешься – в пекло попадешь. Конечно, оставались еще деревушки и заимки в самом лесу, но народ в них селился угрюмый, а порой и страшный, и днем‑то разговаривать с такими охоты недоставало, говоришь, а сам глаз в сторону косишь, а уж ложиться спать, зная, что за страсть по соседству обретается… Видел бы староста, кто иной раз огородами к Коркину за войлоком выбредает, вовсе от побора отказался бы, брюхо проткнул бы скорняку – на том и успокоился. Нет, в лесу боязно было скрываться. Да и что там лесу наросло между Мокренью болотной и сухой Гарью? Заблудиться, конечно, можно, ну так это Коркину заблудиться труда не составит, а ватажники старостовы откуда хочешь за ноги вытянут.

Леса Коркин не любил, пусть даже и глубины‑то тот имел всего в день‑два пути. За ним лежала полосой какая‑то черная пашня вроде той же Гари, за нею стоял железный забор или столбы, а за ними раскинулась Стылая Морось. Сырая и поганая, одним краем Мокрень под себя тянула, другим Гарь поперек резала. Сам Коркин в тех краях не бывал – байками от охотников кормился, которые ему шкуры на выделку сдавали, так у него от одних тех разговоров недержание делалось. Нет, лес был не для него. Вот и ходил Коркин от дома к сарайке, от сарайки к дому, затылок чесал.

Полмесяца прошло, долговой шест уж и почки выкинул, а работы как не было, так и не прибыло. Лето только подкатывало – какая по весне работа? В лес надо было идти. Через «не могу» и поперек «страшно». Скотину по осени бьют, сапоги валяные тоже к осени метят – как еще мог Коркин заработать, как не в лесу? К тому же была у него в голове одна задумка, с осени она теплилась. Так что копье в руки, лук на плечо, ружье за спину – и в лес. Вот и пошел. Ладно бы в первый раз. Не считая осенней прогулки, четыре раза уже ходил за последние полмесяца – чуть не обделался пару раз, а все толку не добился. В пятый пошел. Хорошо еще, опять хватило ума пройти по деревне затемно, а то бы на три дня хохоту стояло. Коркин, мокрый нос, глаза в кучку, пошел в лес со зверьем на случку. Если бы еще кто вызнал, что не на зверя охотиться пошел Коркин и не железки из‑под камней тянуть, а старика выцеливать, что по осени сам к нему из лесу приходил валенки покупать, так и вовсе б дураком записали. А староста точно б ружье отнял, с него станется: все под себя гребет.

Ладно, идти – значит, идти. Оттоптал три мили прилеска, миновал дальний покос – вот он и лес. Маленький, в два дня пути вглубь, полдня поперек, а все одно небо застит. Встал Коркин у кромки и башку чесать начал, а ящер свистеть и трещать принялся. Руку тоже лес не нравился, но еще больше ему не нравилась хозяйская немощь.
– Что, Рук? – посмотрел на ящера Коркин. – Надо идти.
– Фьюить, – ответил Рук.
– Уже четыре раза ходили, – напомнил Коркин. – А вдруг опять откажет?
– Фьюить, – опечалился Рук.
– Ничего, – приободрился Коркин и погладил висевшие на плече валенки. – Мы сегодня опять с гостинцем. К тому же что нам надо? Полдня его времени? Да, за монеты стараемся, а то как же! Так мы за эти монеты его на себе готовы до поселка тащить. А там‑то и он свой расчет получит. Нет, конечно, можно было бы покопаться в развалинах, поискать какой‑никакой добычи, даже сходить к пашне, но страшно.

– Фьюить, – не стал лукавить Рук.
– Мерзости там, говорят, много, – затосковал Коркин. – Не меньше, чем в Стылой Мороси. А я с мерзостью плохо лажу. Дух у меня прерывается от всякой мерзости, хорошо еще, домишко бабка наша с конька до нижнего венца напрочь от мерзости отмолила. Так что не пойдем мы копаться в развалины, Рук. Пустой из Поселка, конечно, хорошую монету за всякие железки из развалин отсыпает, но не впрок пойдет нам та монета. Да и уже все развалины перешебуршили поселковые. Нечего там искать. А монета нужна. Вот выгонит нас староста – куда пойдем? Небось для ватажников старается! В деревню решил пустить супостатов? Точно для них. Избу захотел нашу с тобой, Рук, им отдать. Нет у нас другого выхода – придется отшельника опять просить. Опять же валенки у нас…

Рук внимательно слушал и вглядывался в лесную тень, в которой начиналась тропка длиной в милю к логову отшельника.
– Мы же не виноваты, что Пустой не только железки, но и стариков привечает? – в который раз вздохнул Коркин. – Он же не ест их, в конце концов. – В этом скорняк был не совсем уверен, поэтому зябко поежился. – Ему ж только поговорить надо. А за отшельника он деньжат вволю отвалит. У того ж два лица – считай, за двоих можно стребовать. Так, Рук?
Ящер убедительно клацнул зубами.
– Вот… – Коркин все не решался войти в лес. – Все‑таки хорошо, что мы никому не рассказали про отшельника. Староста давно бы его или монетой обложил, или вовсе ватажников натравил. У них это запросто: чуть что не так, лишний палец на руке или ухо не на месте – сразу клинок в живот и в яму. А у этого два лица – это ж не три уха? Считай, четыре?
– Фьюить, – оскалил зубы Рук.
– Эх, – наморщил лоб Коркин. – А ну как не согласится? Пятую пару валенок ведь тащим, Рук. Да еще одну пару он по осени выторговал у меня за полцены. Как быть‑то, Рук?

02

Филя еще с утра был уверен, что добром день не кончится. Сначала сгорела лебедка, причем Пустой предупреждал его, что она сгорит: грелась ведь. Филя и сам знал, что сгорит, надеялся, правда, что посвистит еще с недельку. Она и посвистела бы еще, конечно, если бы не передумала. Недосмотрел Филя, не принял мер. А в том, что напряжение в сети скачет, тоже Филя виноват? Попробуй подойди к инженеру базы, пожалуйся, что их линия не дает стабильного напряжения, – хорошо, если паленой задницей обойдешься: туда ход только Пустому. Тем более что на всей базе только дежурная смена в троих светлых, да и то двое из них пригнали машину к Пустому: зачем он им только эту переделку наобещал, второй месяц с их машиной возится, а третий светлый скорее всего с утра в Поселок отправился – нашел, говорят, себе вдовушку почище. Все‑таки не деревенька, ватажники не забредают, в Поселке даже одинокие бабы спину держат, не всякому и поклонятся. Все от Пустого идет, все от механика, храни его бог.

Нет, у этого светлого, у седого Вери‑Ка, что‑то с головою. Зачем ему поселковая вдова? У светлых же бабы не чета поселковым. Нет, насчет красоты еще можно поспорить, но светлые бабы, пусть их всего две на базе появляются, всегда чистенькие, никакой вони, одежда не залатанная, взгляд прямой, словно ни разу в жизни ни одна из них плетей не пробовала, а уж та, что в этот раз с машиной прибыла, так и вовсе под стать мужику. Не по стати, стать‑то у нее как раз мелкая, даже хрупкая, – по взгляду. Взгляд такой же, как у Пустого: холодом окатывает. Такая и сама плеть возьмет и приложит – так смотрела на Филю, когда он ворота вручную поднимал, что у него старые рубцы на спине саднить начали. Было бы за что плетей огребать. Или было?

Нет, вовсе безвинного строить из себя Филя тоже не собирался. Мог бы еще третьего дня запустить станцию на крыше и лебедку на нее закоротить, но кто б тогда от прочих вопросов его оградил? Куда девается топливо, Филипп? Что это постоянно шумит над головой, Филипп? Почему не хватает мощности, Филипп? Разумеется, со стабилизатором он тоже немного затянул, но разве не тот же Пустой то и дело звал его на помощь? Как же это можно – и свои дела все переделывать, и механику успеть помочь? Он же как за работу возьмется – головы не поднимет, пока не справится, и ты рядом с ним будешь носом в железки тыкаться да бегать то туда, то сюда. То это ему подержи, то это ему подай!
Опять же пришлось разбираться с Сишеком. Старик, как всегда, нажрался какой‑то дряни. Хоть привязывай его к кровати. А привязывать себе дороже: будет орать какую‑нибудь пакость, такое припомнит, о чем Филя и забыл давно, а уж вплетать в правду небылицы – этому Сишека учить не приходилось, это у него выходило лучше всего. Чего только стоила история, как он нашел четыре года с лишком назад Пустого. Будто бы тот валялся в пыли у Гари, в спине у него было пять пуль, да еще одна в животе, а поверх того еще и рана посередь груди, словно кто‑то трубу загонял да слизь какую откачивал или, наоборот, внутрь вдувал. Нет, насчет мешка с разными странностями Сишек не соврал, тот мешок Филя сам видел – он в комнате у Пустого теперь лежал, а вот насчет всего основного нес сущую ерунду. Это где же такое было видано, чтобы на пустыре валялся самый настоящий механик, один на полгода пути в любую сторону, если не до края всего Разгона, да еще пулями посеченный, когда во всей округе ружья наперечет, а пули и того дороже? Или купцы, которые ежедневно тянули караваны к Поселку, врали, что нет больше таких умельцев в округе? Что же тогда выходит? Чтобы стать хорошим механиком, надо идти на окраину Гари, принимать пяток пуль в спину, одну в живот, да дыру в груди еще расковыривать? Нет, подозревал Филя, не получится таким способом из него механика.

Хотя стоило бы однажды набраться духу да обсудить все с Пустым. Правда ли, что он валялся у начала Гари в горелых развалинах? Не вранье ли, что пришел он в себя только через неделю? Точно ли, что пули сами из него вышли? (Из живота тоже? Совсем Сишек совесть потерял, хотя бы в мелочах не завирался!) Правда ли, что Пустой ничего не помнит, – кто он, откуда, как звать? Или все‑таки что‑то хоть помнит, иначе откуда взялась эта мастерская и вообще весь поселок? Как же, обсудишь с Пустым хоть что‑то. Никакой он не Пустой, это Сишек Пустой, в глазах по трезвости муть, а по пьяни пустота, что пустее не бывает. А Пустой как раз полный, только молчун. И двух слов не свяжет – жестами обходится, а уж если заговорил, значит, весь Разгон вразнос пошел. Нет, никакой он не пустой. Все, что есть у Фили, все, что есть вокруг мастерской, – все от Пустого. Четыре года назад ведь не было ничего – так, четыре дома да черный остов от какой‑то разрушенной в давнюю войну громадины, деревня Гнилушкой прозывалась, за счет зевак жила, что приходили на базу светлых поглазеть, и была еще меньше и поганее, чем Квашенка, из которой Коркин приперся.

Опять чего‑то хочет длинный, притащил с собой какого‑то старика, да и зверь его поганый – не поймешь, то ли птица ощипанная, то ли варан подрубленный, сидит, цокает. Вроде не птица, без крыльев ведь – так и курица без крыльев, две ноги, как у курицы, – так ни перьев, ни клюва! Бурый кожаный мешок о двух ногах. Спереди шея растет, сзади хвост, попробуй отличи издали, где что. Опять же подойти поближе – и не варан. Кожаный мешок‑то весь тонким коричневым мехом покрыт – так бы и погладил, и морда в меху, но формой как у степного варана: тут тебе и язык растроенный, или даже раздесятеренный, и глаза круглые, и зубы как иглы – не суй палец, кисточка получится. А лапы – опять же как у птицы, только помощнее будут. Интересно, он яйца откладывает? Или это вовсе она? Давно надо было разузнать у Коркина, где он такую пакость нашел. Не в первый же раз с ней приходит, хотя в прошлые года он ее у бабки своей покойной оставлял. Нет, Коркин, конечно, отличные валенки делает, в зиму Филя так и не сносил пару, еще на ползимы хватит, но сейчас‑то зачем они нужны?

Хорошо, что Сишек медленно соображает. Медленно соображает, а еще дольше думает. Месяц думал, что с Пустым делать, которого он в собственную халупу притащил. Целый месяц соображал – по частям его мешок распродавать или сразу весь на выкуп отдать. Хорошо, что не продал: Пустой как очухался – сразу в оборот Сишека взял. Нет, не обидел, наоборот даже, отблагодарил, но окоротил – точно. Пустой всех окорачивает. И Филю окоротил. Кем он был четыре года назад? Мальчишкой помойным без отца без матери? Ни на что не годным был, только и мог, что вокруг базы бродить и всякую железку подбирать, чтобы блестела да звякала, на которую можно что‑нибудь съестное в деревне выменять. А как его тогда звали? Фи. Мусор то есть. А теперь‑то все иначе! Помощник. Да еще и с именем. Пустой его Филом назвал, а деревня тут же переиначила в Филю. Пустой прислушался, покопался в пустой голове и добавил: «Если уж Филя – тогда Филипп. Так‑то еще лучше, – подумал тогда Филя, – еще длиннее». Все‑таки прав был Сишек, когда грозил мальчишке пальцем и силился выговорить: «Повезло тебе, парень. Точно повезло». И с тем, что Сишек пьяница, повезло: будь тот потрезвее, сам бы стал помощником, хотя что этому Сишеку – плохо ли? Вот разберется Пустой с машиной светлых, найдет старика, приложит пальцы к его пьяной башке – и вернет ему разум. Ненадолго. Сишек только того и ждет: тут же побежит к заначке. Знать бы еще, где он ее прячет… В глинки старые отливает или яму‑бродильню где измыслил? И почему перегаром от него не разит? Чем пойло закусывает?

– Филя, – в который раз подал голос Коркин, что продолжал стоять у входа в мастерскую, придерживая за плечо закутанного в драный плащ отшельника, – позови механика. Я старика привел.

Филя бросил ключ, которым пытался сорвать болты с кожуха лебедки, и раздраженно упер руки в бока:

– Коркин, я же не прошу, чтобы ты понимал с первого раза, но хотя бы с пятого должен. Пустой занят. Ты что, не видишь, что машина пришла? Она каждый день приходит, и Пустой ее каждый день чинит, так сегодня, считай, половину ходовой поменять надо! Работы если не на день, так до упора! Пока он с ней возится, бесполезно звать. Вот закончит – и выйдет. Жди. А если стоять не можешь, вон камешки и чурбачки в тенечке. Посиди. А если водички хочешь попить, вон труба торчит, покрути вентиль – водичка потечет. Чего непонятного?

– Мне бы механика, – с тоской пробормотал Коркин и, поправив ружье, тут же вновь ухватился за плечо старика. – Уйдет отшельник‑то. Я его сюда половину дороги на себе нес. Не было у меня договора с ним, что ему ждать здесь придется.

– Коркин, – сморщил жалобную гримасу Филя, – так и у меня не было договора, чтобы тебя здесь ждать да Пустого для тебя удерживать. Посмотри, нет никого. Все знают, что Пустой принимает с утра. Восемь сборщиков с утра пришли, вот… – Филя махнул рукой на кучу железа за воротами. – Добычу принесли, очередь отстояли, найденное сдали, монету получили, теперь, – Филя ткнул пальцем в сторону трактира, – кто празднует, а кто уж по Поселку разбрелся. А ты пришел после полудня. Не принимает Пустой после полудня. Я только из‑за того, что больно валенки ты, Коркин, хорошие валяешь, согласился передать ему о тебе. Он ясно сказал: надо ждать! Значит, надо ждать. Пустой говорит мало, но слово держит. Жди.

Замолчал Коркин, но в тенек да на пенек не пошел, за старика держаться продолжил. А тот как стоял, так и сел на камень, пальцы из‑под то ли плаща, то ли одеяла вытащил, пощелкал ими, подозвал коркинского зверя и шею ему начесывать стал. А Коркин стоять продолжил, словно ему отлить на то, что его зверя чужой привечает. Зверь шею вытянул, ушки‑лопушки прижал, глаза закатил и присвистывать начал. Ну точно как Сишек, когда хмель ему в голову уже ударил, а до ног еще не добрался. Только хвоста у Сишека нет да язык не ветвится. К тому же Сишек в штанах и не соображает ничего – ни когда трезвый, ни когда хмелем глаза зальет, а зверь умный: шею старику дал, а сам на мальчишку глазом косит, ни на секунду желтого зрачка не отвел, как приплелся вслед за Коркиным. Не доверяет белобрысому помощнику механика, точно не доверяет.

Засмотрелся Филя, как зверь шею тянет, и палец себе раскровенил отверткой, которой шпонку из оси вытолкать пытался. Выругался сквозь зубы, палец облизал и побежал наверх за перчатками. Увидит Пустой, что у Фили палец сбит, узнает, что без перчаток работал, – накажет. Руку не поднимет, слова лишнего не скажет, а работы какой‑нибудь подвалит. В прошлый раз заставил дорожки по всему Поселку мести. А Поселок‑то растет день ото дня – за сорок домов, да купеческие шатры, да трактир с алтарем, да четыре лавки, да торжище, да коновязь, да постоялый двор, да лекарская. Так два выходных дня и убил. Ладно бы чище после его метелки стало: Ройнаг‑сборщик, что дозорным к Пустому нанялся, как специально пластики да жестянки за спиной мальчишки раскидывал. Намаялся тогда Филя Правда, в прошлый раз он ветряк сжег… Так и лебедка почти тот же ветряк. Ветряк‑то починен уже давно, а слава уборщика от Фили все еще не отлипла. Тот же трактирщик и алтарщик деревенский – Хантик – метлы у трактира расставит и трогать никому не велит, говорит, что придет Филя и сам своими ватажниками распорядится. Сборщики да охотники, конечно, в хохот. Пускай смеются – им всем кажется, что Пустой добряк, Пустой тихий, Пустой молчун. В глаза бы Пустому посмотрели, тогда и поговорили бы…

Нет, надо бы палец тряпицей примотать да в перчатку спрятать. Мелочи не хватает, чтобы Пустой холодный взгляд гневом налил, последние дни сам не свой ходит – зубы у него, что ли, болят, тут и сбитый палец в учете окажется. Впрочем, чего гадать – похоже, плакали и эти выходные: лебедку точно перебирать придется, провод мотать, изоляцию править, да и ветряк все еще не запущен, хотя сам Пустой с ним занимался, а уж если механик за что‑то взялся… Вот бы он и лебедку в порядок привел! Да и стабилизатор бы сам отладил… Все в руках у Пустого оживает – порой Филя и сам головой крутит да шепчет про себя: «Колдун Пустой, точно колдун».
Взлетел Филя по шести лестничным маршам на крышу, подхватил перчатки, что оставил у ветряка, собрался уже вниз бежать, как заметил, что Ройнаг‑дозорный на вышке спит. Пригрелся на весеннем солнце, ноги и руки свесил, трехстволку свою под голову приладил – и знай храпака давит. А ведь только вчера кудлатый шутник Филе тарелку к столу приклеил – даже Пустой заулыбался, когда его помощник собрался за добавкой. Нет, такого случая упускать было нельзя. Оглянулся Филя, поднял лом, которым с утра дыру для кабеля в крыше долбил, забрался на помост, подкрался к вышке, сваренной из стальных полос и обитой жестью от стрел или еще какой пакости, да и врезал от души по одной из четырех опор.

Как только Ройнаг с крыши не свалился? Ойкнул, заверещал, попытался поддернуть под себя сразу и ноги, и руки, видно, ударился обо что‑то там наверху головой, потому как запустил такой ругани, что у Фили рот сам собой открылся, да вдруг замолчал дозорный, ойкнул и загремел, зазвенел рукоятью ручного насоса. Заквакал, зашелестел бурдюк сирены, а вслед за тем понесся над Поселком, над ближним прилеском, над базой, до которой и мили не будет, вой.

– Ты вовсе, что ли, спятил? – заорал снизу Филя. – Чего дудишь? Ройнаг! Посмотри на горизонт! Сигнала нет! Ни одного дыма! Все в порядке!

А чего было орать? Сам же на вышке стоял, сирену отлаживал, не слышно же там ничего. Поднял Филя лом и опять ударил по опоре. Хотел было уже еще раз вдарить, как появилась у поручней растрепанная голова Ройнага с выпученными глазами, в которых сна и на толику не осталось, а еще секундой позже Филя увидел и сам: на юге, там, где в трех милях за чахлым прилеском лежала коркинская деревня Квашенка, поднимались дымы. Пять, восемь, четырнадцать! Четырнадцать темных столбов – по числу домов – вспучивались над лесом. Филя еще раз взглянул на разинутый рот Ройнага и полетел вниз по лестнице с тем же самым криком:

– Орда!

03

Коркин так и не понял – он ли уговорил отшельника прийти к Пустому или Рук тому поспособствовал. Скорняк и по осени впервые побрел к старику из‑за Рука. Отшельник купил валенки, поплелся огородами к лесу, ящер потрусил за ним вслед, а Коркин пошел за Руком. Не то чтобы Рук приносил Коркину в деревне какую‑то пользу, разве только жался к хозяину зимними вечерами да скуку отсвистывал, но терять ящера ему не хотелось. Всего и осталось у него от дома, от матери – ружье с четырьмя патронами и Рук. Блюдо‑то староста забрал еще в первый год за право пойти в приживалы к бабке‑лекарке. Нет, имелось еще копье, лук‑то пришлось мастерить уже на месте новый, но и копье Коркин делал сам еще в степи: правил старый шест, варил смолу да выбивал из обрывка ржавой жести наконечник, а ружье и Рук достались ему от матери. Вот и побрел он тогда за ящером, потому как знал: если зверю что в голову втемяшилось – не отговоришь, бесполезно. Точно так же миновал последний покос да, холодея от ужаса, нырнул под полог страшного леса. Еще целую милю прыгал с камня на камень или нагибался, чтобы пробраться под упавшими стволами или полуразрушенными сводами. Уже на месте старик угостил гостей вяленым птичьим мясом, отсыпал в туесок из коры грязной соли да помахал рукой на прощание, поблагодарив за проводы. И Рук, который только что явно собирался остаться в убогом, устроенном в подвале рассыпавшегося дома логове, побежал как ни в чем не бывало домой.

Коркин больше и не вспомнил бы про отшельника, пока тот не придет к нему за следующей парой валенок, но тут случился тот самый разговор со старостой, после которого жизнь скорняка натянулась, как крысиная шкурка на пяльцах. Неделю Коркин ходил пришибленным, словно по нему пробежалось стадо коров, а потом вспомнил новость от Тошки кудрявого о Пустом.

О механике из Поселка всякий в деревне говорил. О чем еще было говорить, как не о Пустом? Коркин помнил тот год, когда и бабка его еще была бодра, да и староста смотрел на расторопного скорняка с одобрением – боялся, видно, бабкиных наговоров. Тогда, правда, народ больше говорил о диковинных людишках в странной одежде, которые ставили между Гнилушкой и Гарью странные домики‑коробки и тянули вокруг них белую проволоку. Любопытные часами стояли вокруг сооружений, которые почему‑то стали звать базой светлых, но близко не подходили, потому как светлые были лицом светлы, но нравом жестоки, стегали слишком любопытных тонкими молниями из причудливых трубок. Кто бы мог подумать, что скоро эта самая база светлых с языка слетит, а ляжет на него кто‑то совсем другой, и ляжет надолго?

Тогда как раз пошел слушок, что пришлый бражник Сишек из той самой деревни Гнилушки в четыре двора нашел за базой светлых на краю Гари странного полудохлого парня. Выходил он его или парень сам оклемался, никому известно не было, только едва тот парень встал на ноги да глазищи свои огромные распахнул, сразу стали ясны две вещи: во‑первых, в голове у него пусто, как весной в кадушке в погребе, а во‑вторых, палец в рот этому парню не клади, иначе только палец от тебя и останется. В той деревеньке тоже своя ватага имелась, которая состояла из трех братьев‑лесовиков. Через месяц после того, как Пустой, так его назвали тут же, начал ходить и даже говорить первые слова, которым он обучался с удивительной быстротой, братья заявились во двор к Сишеку, куда они и так заглядывали по особой ежедневной нужде, и потребовали от старика двойную плату за охрану. Тут‑то Пустой и проявил себя в первый раз. Он задвинул Сишека за спину и объявил братьям, что в охране не нуждается.

Надо сказать, что братья, которые, может, и не были братьями, но жили в одном доме, да и похожи были друг на друга, как бывают похожи три болотные кочки, славились силой, но никак не умением сплетать слова. Хотя слышали они хорошо. Слова Пустого они обдумывали целый день, а на следующее утро заявились к Сишеку вместе с прежними ватажниками из соседней деревни Квашенки. Десять человек выстроились у Сишековой халупы, которую и избой назвать язык не поворачивался. У каждого было или копье, или топор. Каждый был если не выше худого и узколицего Пустого, то уж точно тяжелее раза в два. «Наша маленькая прикормленная орда», – уже тогда с бахвальством называл их староста Квашенки.

– Вот, – показал один из братьев на семерку ватажников из Квашенки. – Мы охраняем тебя от них.

– А они что делают? – спросил Пустой.

– Охраняют свою деревню от нас, – с легкостью заглотнули наживку братья.

– В задницу, – коротко сказал Пустой, перед тем как произнести свою самую длинную речь.

– Что? – не поняли братья.

– Идите в задницу, – повторил Пустой и расщедрился еще на восемь слов: – Вас десять. Выбирайте одну пошире и отправляйтесь туда. Вдевятером.

То, что случилось потом, Коркин точно представить себе не мог, потому как перворассказчиком о случившейся после слов Пустого рубке был Сишек, а когда он позволял себе рассказывать о столь серьезных вещах, он, как правило, уже с трудом выговаривал слова. Но все варианты повествования сходились к одному – десятка ватажников со всем тем железом, что было у них в руках, бросилась на Пустого, чтобы оставить от наглеца пустое место. Прошел ли миг, или три мига, или все пять, Сишек путался, потому как провел это недолгое время, спрятавшись в бочке для сквашивания браги, но деревенские разбойники оказались мертвы. На Пустом же, которого в то время еще не только не величали механиком, но не звали и Пустым, не случилось и царапины. Хотя помутнение случилось. Присел глазастый там, где стоял, растопырил перед лицом окровавленные ладони и завыл, закачался так, словно собственного ребенка прирезал. Ничего – покачался, да не выкорчевался.

Дальше шел долгий рассказ Сишека, как трудно долбилась яма для трупов в твердой земле и как обидно было копать ее еще четыре раза, так как охотники окоротить Пустого иссякли не сразу, даже чуть ли не настоящие ордынцы заглядывали с визитом, но в деревеньке Гнилушке ватажники вывелись вовсе, а те, что опять завелись в Квашенке, даже не смотрели в сторону владений Пустого.

Но самым интересным оказалось то, что Пустой сам не стал ватажником. Вместо того чтобы заняться прибыльным разбойничьим ремеслом, он быстро поправил дело Сишека и вскоре начал отпускать такую брагу, что ею можно было заправлять светильники, а уж в голову она давала так, что некоторые и отползти от хозяйства Сишека не успевали. И что самое главное, никто ею не травился. Да что там говорить, если пошел слух, будто даже светлые с базы, которые всегда смотрели на окрестных лесовиков как на какую‑то пакость вроде навозных мух, якобы приходили к Пустому за его пойлом? И он, несмотря на всю свою пустоту, которая по незнанию Пустым самых обычных вещей была очевидна всякому, о чем‑то говорил с ними на их языке.

Тут бы Пустому и сундуки сколачивать, чтобы в них монету ссыпать, дошло ж до того, что из всех окрестных сел к нему с подводами стали прибывать: гончары стали ему сначала глинки суживать, а потом и вовсе под него их вертеть, а он опять такого головорота выдал, что деревенские только глаза выпучили. Начал отдавать глинки со своим пойлом за камни и кирпичи. Коркин и сам целое лето только и делал, что шлялся по развалинам на краю леса, ковырял землю да оттаскивал те камни, что поровнее, в Гнилушку, которая теперь уже стала называться Поселком. Года за полтора теми камнями и поднялась громада, которую Пустой назвал непонятно, но звучно – Мастерская. Не зря он полгода бродил по окрестностям да все что‑то ковырял в земле, смешивал с водой, отжигал на костре. Вскоре четыре бедолаги из тех, что вовсе не могли обходиться без Сишекова пойла, стали готовить какую‑то белую полужидкую пакость, а еще столько же пустили в оборот собранную гору камней, что не убывала вместе со странной стройкой, а только росла, потому как хмельное ремесло пока еще не прекращалось.
Развалина, что стояла на холме на окраине Гнилушки, использовалась жителями деревни только для того, чтобы забраться по выщербленным ступеням на ее крышу и, разглядывая степь, забор базы или лес, погадить с высоты в заросли бурьяна и ядовитой ягоды. Размеры сооружения были шагов сто на пятьдесят, высота – шесть ростов Коркина, по два роста на ярус, и представляло оно собой обугленный скелет из стальных ферм, на котором рядами были уложены неподъемные плиты из серого камня.

Стройку Пустой начал с первого яруса, расчищать который приходили за две глинки в неделю все окрестные лесовики. И Коркин помахал там лопатой, разгребая объемистое, заваленное всякой дрянью глубокое подполье, в котором уместилась бы вся Квашенка вместе с лошадью щербатого Толстуна. Одновременно с расчисткой и обнаружением под грязью какого‑то фундамента началась укладка камня.

Стены, которые затеял Пустой, навели Коркина на мысль, что скоро должна начаться еще одна война – вроде той, о которой ему рассказывала мать. Иначе зачем лепить толщину в размах рук? Да еще и на втором ярусе? И на третьем? И барьер на четвертом, словно Пустой собирался жить под открытым небом и боялся сверзиться по пьянке с высоты. А окна он замыслил еще страннее! Не окна, а щели – в Квашенке в избах и того шире окошки прорубались. А уж когда полтора года назад вся эта история закончилась, глазам Коркина предстала такая крепость, что даже сверкающая сталью и проводом база показалась всего лишь безделушкой.

Стены мастерской получились ровными, как тетива. Не зря Пустой заставлял прыгать лесовиков с бечевой. Так и ровности ему не хватило. Мало того что он вынудил старателей промазать все той же смесью, что и под камни лилась, кладочные швы, так и всю стену покрасить велел. Надолбить мела и покрасить. И приспособил для этой самой покраски какую‑то ерунду навроде колодезного птаха. Как раз Коркин первым и повис на веревке возле стены, хотя страху натерпелся столько, что приплатить был готов – лишь бы на землю вернули. Ничего, пообвыкся и даже заслужил от Пустого дружеское похлопывание по плечу. Покраску, кстати, новить приходилось каждую весну, и как раз на ней Коркин рассчитывал через месячишко заработать очередные десять монет.

Но самым удивительным стало то, что год назад Пустой вовсе перестал продавать глинки с пойлом. Нет, пойло он еще делал, но цену загнул на глинки такую, что тут же случилось несколько серьезных драк и даже чуть не дошло до смертоубийства, – и дошло бы, не появись возле мастерской нового заведения, которое тот же Пустой окрестил трактиром. Заправлять в нем стал Хантик, бывший и нынешний алтарщик деревни и одновременно один из каменщиков Пустого, который умудрился не спиться за два года стройки, но владел трактиром, скорее всего, все тот же Пустой. Хантик обновил старый алтарь и стал подавать еду, пойло, пусть и пожиже, чем раньше Пустой, зато по той же цене, а сверх того затеял варить горькую настойку, что вскоре вся округа стала прозывать пивом. А Пустой сосредоточился на железках.

Железки тащила к Пустому вся округа. Все, что выковыривалось там же, где недавно выкапывались камни, теперь неслось в мастерскую. Сначала на приемке сидел сам Пустой, потом стал выходить только по особой нужде, и принимать железо навострился сопливый белобрысый мальчишка Филя, которого Пустой нашел на помойке и приставил к делу, как приставлял каждого, кто был способен думать не только об очередном глотке горячительного. К тому времени как Коркин попал в оборот со старостой, Пустой уже давно стал чем‑то вроде той же Стылой Мороси или базы светлых, потому как объяснить его существования никто не мог, а не говорить о нем и подавно.

Но и это было еще не все. Во‑первых, Пустой начал чеканить монету, которая вскоре пошла в оборот и в окрестных, и даже в дальних деревнях. Монета чеканилась из какого‑то, как понял Коркин, технического серебра с добавлением меди, или меди с добавлением серебра, или олова с добавлением меди, лес его знает, кто‑то говорил, что и вовсе из какого‑то барахла. Коркин в глаза не видел серебра, а медь представлял только в виде медного блюда, на котором теперь обедал староста, лопнуть ему скорее, чем насытиться. Выглядела монета как желтоватый кругляшок с немудрящим узором и дыркой, чтобы нанизать ее на шнур. Безделушка, одним словом, но эта самая безделушка очень скоро поднялась в цене. Дошло до того, что серые полустертые кругляшки, которые были в ходу до того, стремительно подешевели, и даже староста из Квашенки утратил к ним всякий интерес. Зато за монету Пустого можно было упиться в трактире Хантика, или купить у него глинку с пойлом, или наполнить бутыль пивом, или же отправиться к самому Пустому и побаловать себя настоящим пойлом, а также нагрузить подводу жестяными мисками, фляжками и чашками, которые тот же Пустой начал лепить, варить или, как таинственно намекал Филя, давить в дальних комнатах мастерской.

Во‑вторых, Пустой продолжал принимать всевозможные железки и другие мудреные штуки, которых все еще хватало в развалинах, особенно в дальних, что находились уж вовсе на окраине самой Стылой Мороси, а то и внутри ее.

В‑третьих, Пустой начал чинить всякие устройства, которые хранились по избам не только без надежды их когда‑нибудь поправить, но зачастую и понять их предназначение. Так старые, ржавые ружья немногих владельцев, если еще раньше не были проданы тому же Пустому, вновь начали стрелять, хотя каждый патрон у того же Пустого стоил дороже отборной и дорогушей глинки. У тачек появлялись колеса, у колодцев – вороты, вновь через десятилетия застучали швейные машинки, у одного из купцов даже завелась и затарахтела какая‑то странная двухколесная машина, после чего к имени Пустой прочно добавилось не вполне понятное, но почтительное звание Механик. А уж когда Пустой сговорился со светлыми, бросил с базы провод и осветил единственную поселковую улицу настоящими лампами, его стали числить чуть ли не живым богом. Еще бы, даже светлые обращались порой к нему за помощью и подкидывали умельцу кое‑что из старой отслужившей техники. Не просто так, конечно.

В‑четвертых, о чем как раз и поведал Коркину кудрявый Тошка, Пустой слушал рассказы стариков. Одно условие ставил – чтобы старик, которого к нему ведут для разговора, не выжил из ума, то есть не только что‑то помнил из былых лет, но и мог внятно изложить собственные воспоминания. За каждого такого старика Пустой обещал платить по двадцать монет. И платил – так же, как и платил по десять монет всякому, что разузнает хоть что‑то интересное для Пустого. Другой вопрос, что стариков было мало, так как умирали в трудные годы в первую очередь именно старики, а те, что дожили до встречи с механиком, чаще всего ничего не помнили, хотя и пытались что‑то придумать, чтобы заинтересовать Пустого. Но обмануть его было невозможно: он тут же выставлял прочь всякого фантазера.

Вот об этом и думал Коркин, пока стоял у входа в мастерскую и держал за плечо отшельника. Тот вроде и не собирался никуда уходить, но словно трепыхался в руке Коркина, даже когда опустился отдохнуть на камень. На самом деле отдыхать следовало Коркину. Мало того что он не меньше сотни раз повторил: «Старик, пошли к Пустому, он тебя накормит и мне денег даст», мало того что собственноручно надел на того валенки, когда старик наконец лениво кивнул – мол, пойду, а то ведь не отстанешь, – так еще и тащил старика на себе. Тот же, лесная гниль, через каждые сто шагов пешком говорил: «Отлить мне на тебя, Коркин, не пойду ногами дальше». Так или иначе, но теперь Коркин стоял у входа в мастерскую и думал, что, кроме того что следует взять с Пустого два раза по двадцать монет, так надо бы добавить к расчету и десять монет за то, что Коркин нашел что‑то интересное. И то сказать: где еще взять старика, который не только может связать несколько слов, но еще имеет два лица? Смотришь на него – вроде обычный человек – седой, в морщинах, дед дедом, вроде Сишека, только трезвый, бросишь взгляд, когда он капюшон на лоб тянет, – а он уже вроде и другой. Лоб выдается вперед, глаза разбегаются, скулы темнеют, подбородок вострится. Нет, по‑любому выходило, что Коркин тащил к Пустому одного отшельника, а привел двух. Пустой справедливый. Страшный, но справедливый. Ни разу Коркина не обманул – ни когда за камни платил, ни когда заказывал у него для своих работников десять пар валенок по осени, ни когда нанимал Коркина выкапывать подвал или красить стены. И теперь не должен был обмануть.

– Орда! – заорал Филя через миг после того, как на крыше мастерской что‑то зазвенело, а затем завыла сирена. – Орда!

Мальчишка выскочил на улицу и начал судорожно опускать ворота, вытягивая тяжелую цепь.

– Где орда‑то? – обернулся Коркин, но ни дыма на горизонте, ни темной тучи убийц и грабителей не разглядел.

– Дурак! – захрипел Филя. – Она по кромке идет! Твоей деревни уже нет! Помогай же, дурень! Лебедка‑то сломалась!

04

Откуда только прыть у отшельника взялась – мигом проскочил под воротами. И ящер не заставил себя уговаривать: за ним же последовал. Зато Коркин не подкачал – пыхтел с Филей на равных, опускал сначала внешние ворота, потом внутренние, потом решетку, потом помогал затычку выбить, что перекрывала ларь с песком. Только когда зашуршал песочек, засыпая пространство между воротинами, да легли на место засовы, уперлись в выдолбленные гнезда козелки, понесся Филя наверх, к подъемнику, возле которого Ройнаг потом обливался, поднимал страдальцев – тех, кто добежать успел до мастерской. На смотровом помосте у вышки, по которой не так давно Филя стучал ломом, уже стояли Пустой и двое светлых, а возле Ройнага, накручивая ворот, пыхтел Хантик – как он только всякий раз умудрялся первым добегать до мастерской? Сирена всего‑то гудела до того пару раз, для проверки, как говорил Пустой, но пока никто не опередил Хантика, который еще и обижался на механика – скрипел, что проверок и шуток не понимает. Конечно, трактир поближе прочих халуп к воротам торчал, так ведь и на весь Поселок один Хантик отличался не только резвостью, но и хромотой.

Филя подскочил к ограде, нырнул под жестяную крышу, высунулся в бойницу и сразу забыл и об испуганной роже Ройнага, и о напрягшихся скулах Пустого. Поселка, а вместе с ним и прежней жизни белоголового мальчишки больше не было. Висели, вопя от ужаса и торопя Ройнага, на веревке подъемника еще двое сборщиков, но никто, кроме них, не бежал к мастерской от домов, от лавок, от трактира. Орда числом в несколько тысяч конных выкатилась из‑за перелеска и не только заполонила улицу, но неслась уже и к мастерской, и к базе светлых, словно собиралась взять ее штурмом. Крайние дома пылали, в трактире рубили двери, растаскивались по бревнышку и остальные постройки. Ордынцы выволакивали на улицу жителей, мужчин убивали тут же, а на женщин наваливались кучами. Окаменев, Филя уставился на кровь, на грабеж, на зверства и, только когда захлебнулась накачанная Ройнагом сирена, понял, что уже несколько минут сам надрывно орет. Осекся мальчишка, захрипел, закашлялся, захлебнулся слезами и ненавистью, скорчился в комок под стеной, и только тогда до мастерской донеслись и истошные крики селян, и вопли ордынцев, и треск разгорающихся пожаров.

– Хвала твоему деревянному богу, Хантик, – застучали зубами взмыленные сборщики – чернявый худышка Файк и лысоватый толстяк Рашпик, – переваливаясь через ограждение. – Успели! А ребятки‑то в трактире остались! Рубят ребяток, рубят! По живому рубят! Хантик, кривая кость! Как догадался? За минуту до сирены бросился бежать! Еще и чурбана резного с алтаря прихватить успел!

– Чего гадать‑то? – с трудом перестал стучать зубами трактирщик. – Дымом потянуло с юга, плохим дымом. Я со двора вышел, а вы же в зале гудели. И не чурбана я прихватил, а молельного истукана. И бог не деревянный, труха головная. Это ты, Файк, деревянный! А ты, Рашпик, вообще бычий пузырь с требухой!

– Так чего ж ты нам ничего не сказал? – возмутился Файк.

– Посмотреть выбежал, посмотреть, – затряс головой Хантик. – А как увидел первых конников – ноги сами меня понесли. Да опоздай я на пять секунд, вы бы меня затоптали под этой стеной!

– Рашпик, – обессиленно рухнул у ограждения Рой‑наг, – благодари бога, что веревка не лопнула! В тебе же, толстяк, веса как в двух лесовиках! Да не худых, а в теле! Если бы не Хантик – бросил бы, клянусь, бросил бы рукоять…

Чувствуя, что спазмы корежат лицо, грудь, руки, Филя размазал слезы по щекам и, продолжая рыдать, поднялся на ноги, посмотрел на Поселок, с мучительным, страшным любопытством пытаясь выхватить из кровавого месива знакомые лица, услышать знакомые голоса. Вот точно, точно завизжала девчонка, с которой он собирался прогуляться вечером до базы и обратно. Захрипел лавочник, которому Филя был должен пять монет. Закашлял кровью из перерезанного горла долговязый охотник, ни с того ни с сего посадивший Филе месяц назад фингал под левым глазом. Из крайнего дома вытащили голую бабу, за ней упирающегося светлого в исподнем, в котором Филя узнал второго техника базы Вери‑Ка, взмахнули над ним широким степным клинком, но любитель простолюдинок заверещал и исчез, растворился прямо в руках рассвирепевших ордынцев. Оторопев, Филя выпучил глаза, обернулся к светлым, что стояли возле Пустого, но ни гнева, ни удивления не разглядел на их лицах. Маленькая сухая женщина по имени Яни‑Ра щурилась, словно пыталась посчитать ордынцев, а высокий и плечистый, с тугой щеткой рыжих волос инженер Рени‑Ка ухмылялся. Светлые не изменили себе даже тогда, когда засверкали искры на ограде базы и орда, верно потеряв десяток‑другой разбойников, перехлестнула через проволочный забор и заполнила запретную территорию.

– Филипп! – окликнул мальчишку Пустой.

– Так и должно было случиться, – медленно выговорила Яни‑Ра на языке светлых, который Филя уже года три как научился разбирать. Повернулась к Пустому, подняла руки и потрогала волосы, сдвинув к ушам рубиновый ободок, словно поправляла сияние над головой. – Можно отловить десяток, даже сотню крыс и обучить танцевать под музыку, но, если их выпустить на волю, другие крысы неминуемо их сожрут. Но даже если их не выпускать, – Яни‑Ра по‑прежнему была спокойна, даже величава, – рано или поздно они сами нападут на хозяина. Беспричинно. Просто так.

– Не согласен, – хмуро ответил Пустой и вновь обратился к Филе: – Гранаты и ружья наверх.

– Не стоит, – подняла руку Яни‑Ра, и Филя сквозь накативший ужас с удивлением сообразил, что она знает язык прилесья.

Филя перевел вытаращенные глаза на Пустого – тот не шелохнулся.

– Подожди пять минут, механик. – Яни‑Ра скривила губы, и Филя понял, что и его знание языка светлых перестало быть тайной. – Ордынцы еще празднуют победу, но уже обречены. Этой мерзости скоро не будет. Ка‑Ра уничтожат отбросы.

– И нас? – продолжал хмуриться Пустой. – Или Ка‑Ра будут сберегать наши жизни?

– Думай что хочешь, – подал стальной голос Рени‑Ка. – Ка‑Ра не рвут на себе волосы из‑за мелочей. Ка‑Ра взвешивают не вещи, а их суть. Ка‑Ра смотрят за горизонт. Твоя мастерская не пострадает не благодаря нам. У тебя наш вездеход – он исключит твою мастерскую из зоны удара.

– Время полета? – спросил Пустой.

– Десять минут, – бросила быстрый взгляд на Пустого Яни‑Ра, и Филя почему‑то подумал, что светлая ненавидит механика. – И они в небе. Были бы уже здесь, но на все требуется время. Главная база – в горах, там, куда не так легко добраться. К тому же истребители не могут лететь над Стылой Моросью: техника над ней отказывает. Но если тебе хочется пострелять, конечно, ты можешь развлечься. У тебя есть немного времени. Но стоит ли марать руки в крови? Хотя твои гости не прочь это сделать.

Филя с трудом шевельнул негнущейся шеей и тут только увидел неуклюжего Коркина, который трясущимися руками натягивал тетиву лука и отправлял через бойницу в закручивающийся вокруг мастерской язык ордынской конницы одну за другой короткие стрелы. Вряд ли скорняк попал хотя бы раз, но он вновь и вновь тянул к щеке тетиву, пока не выпустил все стрелы до одной, после чего схватил кривое копье с ржавым наконечником и тоже бросил его вниз.

– Почему они не стреляют, засоси меня в болото? – принялся тереть мокрые щеки Хантик, приседая под жестяным навесом, идущим вдоль ограждения. – У них луки! Почему они не стреляют?

– Они никуда не торопятся, – отозвался, нервно подергивая скулами, Ройнаг, – Да и куда мы денемся? Я слышал, что ордынцы едят пленников. Файк? Не ты ли мне это рассказывал? Едят только женщин, и только тех, кого успели истерзать. У них вроде бы мясо становится нежнее. Но если в орде голод, они едят и мужчин. Говорят, что обычно они женщин угоняют, чтобы надолго хватило…

– Заткнись, Ройнаг! – крикнул Пустой. – Файк, Рашпик, Хантик! И ты, Ройнаг! Быстро! Встаньте по углам, следите, чтобы ордынцы не полезли на стены! И запомни, Ройнаг, я тобой недоволен!

– Он спал на посту? – четко выговорила на прилесном языке Яни‑Ра, презрительно улыбаясь едва держащемуся на ногах Филе. – Механик! Ты – командир, значит, ты и виноват. Он спал каждый день – сколько раз ты наказал его за это? А если бы он не спал? Спас бы десяток селян? Десятком больше, десятком меньше. Зачем? Сотня‑другая селян – не слишком большая цена, чтобы уничтожить орду. Или даже ее часть. Имей в виду, механик, это, скорее всего, первый отряд. Здесь десять тысяч клинков. В десять раз больше наши разведчики видели невдалеке. Если они идут следом, то прибудут послезавтра.

– Что им нужно здесь? – сдвинул брови Пустой, – На сотни миль только редкие деревни и села!

– Наверное, слухи о сундуках с монетами удивительного механика разошлись слишком далеко, – с усмешкой вмешался в разговор Рени‑Ка. – Так же как и слухи о силе Ка‑Ра. Эти два слуха – как две пощечины главарю степняков. Ордынцы идут к тебе, механик, и к нам. И еще ходят слухи, что очередной ордынский вождь провозгласил светлых силами зла. Так что на улицах твоего Поселка властвуют силы добра, механик. Поэтому не закрывай глаза – любуйся их добротой. Осталось дождаться, когда эти силы добра доберутся до Стылой Мороси и нахлебаются настоящего ужаса.
– Если не испугаются, – рассмеялась Яни‑Ра. – Это ведь не резню устраивать в убогом поселке. Впрочем, ордынцы верят, что Стылая Морось – место обитания их бога, которого прячут от них светлые. Пусть, пусть посмотрят, что там.

– И что они увидят? – мрачно спросил Пустой. – Дом бога или его отхожее место?

– Прогуляйся сам и узнаешь, – обнажила в улыбке ровные зубы Яни‑Ра. – У тебя за спиной единственный удобный путь в Стылую Морось. С других сторон к ней гораздо труднее подобраться. Может быть, это привлекло орду?

– Морось огорожена, – холодно заметил Пустой.

– Это ограда для того, что таится внутри ее пределов, – объяснил Рени‑Ка. – Сборщикам она не мешает, кстати. И тем несчастным, что живут в пределах Мороси, тоже. Разве я не говорил тебе, механик, что раньше Стылую Морось приходилось сдерживать? Но и теперь она перемалывает и калечит всякого. Ордынцы хотят владеть всем сосудом, в том числе его дном. Одно им невдомек: кто овладевает сосудом, тот и пьет из него!

Светлый громко рассмеялся, скривила губы и его спутница. От подножия здания донесся громкий вопль. Филя подбежал к стене и опять приник к бойнице, чтобы оледенеть от ужаса окончательно. Поселок догорал, но кровавое непотребство на его улицах продолжалось, хотя крики несчастных захлебнулись, и даже женские тела уже не выделялись наготой среди окровавленных трупов. В отдалении вскидывала к небу столб дыма база. Улицы поселка заполонили спешившиеся степняки. Теперь они деловито и неторопливо занимались грабежом. Вязали узлы, набивали мешки, бросали в огонь трупы мужчин и действительно освежевывали трупы убитых женщин! Ордынцы даже начали коптить их на наскоро разложенных коптильнях! А если они доберутся до тех, кто на крыше?

– Не смотри, парень! – повернул страшное лицо к мальчишке Хантик.

– Пусть смотрит! – крикнул с другой стороны Рашпик, срываясь на сип.

Не меньше тысячи конников выстроилось вокруг мастерской. Нет, их луки и в самом деле оставались на конских крупах. Вперед выехал чернявый воин с насечками на щеках и вновь проорал что‑то, потрясая окровавленным топором.

– Пустой, – перевел бледный и трясущийся Файк, – это брат вождя орды. Он обращается к тебе, Пустой. Он хочет, чтобы ты склонил голову перед ордой и служил ей. Он хочет, чтобы ты отдал для пыток светлых и отдал для еды и радости женщин, если они у тебя есть. Мужчин ты можешь убить сам. И тогда ты получишь коня.

– Конь – это хорошее предложение, – насмешливо сдвинула брови Яни‑Ра. – Тебя хотят принять в орду, механик. Это честь для безродного и беспамятного.

– Нет, – твердо сказал Пустой.

Файк повернулся к ордынцу, но ответить ему не успел. Коркин, который возился с тяжелым ружьем, наконец нажал на спуск. Выстрел получился таким громким, что у Фили зазвенело в ушах, а у самого Коркина из носа хлынула кровь.

– У скорняка‑то не ружье, а ружьище! – удивленно завопил Рашпик.

Выстрелом Коркина не только снесло ордынца вместе с конем, но и ранило пятерых или шестерых всадников, что гарцевали за спиной главаря.

– Берегись, – процедил Пустой и в следующее мгновение потеснил обоих светлых внутрь укрытия. Сотни стрел одновременно просвистели над головами осажденных, застучали о склепанную жесть.

– Механик! – Показалась в люке голова полупьяного Сишека. – Мне поможет кто‑нибудь?

Филя, преодолевая оцепенение, бросился к старику, который выставил на ступени корзинку с гранатами и, пыхтя, пытался протиснуться наверх сразу с тремя ружьями. И в это время где‑то у горизонта послышался чуть различимый гул.

– Раздай, – процедил Пустой Филе, пригибаясь под шелестящими в воздухе стрелами, и обернулся к светлым. – Вери‑Ка с блеском выпутался из переделки. Вы так умеете?

– Ты коснулся меня! – с ненавистью прошипела Яни‑Ра. – Не забывай, кто ты!

– Рад бы не забыть, да не помню ничего, – отчеканил Пустой. – А так‑то я только механик, который взялся переделать привод на вашей машине. Не за деньги: за электричество с вашего генератора. Машина почти готова, вот только генератора больше нет.

– Успокойся, Яни‑Ра, – сказал Рени‑Ка. – Он уберег тебя от стрелы!

– Лучше пусть побережет себя! – почти зарычала Яни‑Ра и тут же начала растворяться, таять, как дым.

– Да, похоже, денек не задался, – пожал плечами Рени‑Ка и, прежде чем последовать примеру Яни‑Ра, добавил: – Заканчивай с машиной, механик, и гони ее на главную базу. Это на западе. Думаю, ты слышал о ней. Если сможешь доехать, конечно.

– Пустой! – пролепетал Филя, когда и Рени‑Ка растворился в воздухе. – А я уж подумал, что мне показалось насчет Вери‑Ка. Пустой, может быть, светлые все‑таки боги?

– Если только самого низкого ранга, – медленно проговорил Пустой и тут же закричал скорняку, который только что произвел третий выстрел: – Коркин! Брось мне четвертый патрон. Филипп, запомни: я приказываю – ты выполняешь. Повторять больше не буду. Уволю. Льешь слезы – отвернись, чтобы никто их не видел. Нечем вытереть – глотай. Понял?

– Понял, – скорчился от ужаса Филя.

– Это касается всех! – окинул взглядом крышу Пустой. – И тебя, Коркин, пока ты со мной, тоже. А теперь – всем в укрытие. Быстро! Филипп и Коркин, останьтесь!

05

Коркин не сразу сообразил, что происходит. Слова Фили об орде просвистели у него над ушами, как порыв ветра. Орды не могло быть в прилесье, потому что ее никогда здесь не было. Селяне даже над давним визитом ордынцев к Пустому посмеивались уже, как над веселой байкой. Коркин сам брел в этот край целый год, половину из которого пересекал почти вовсе безводную пустыню, поэтому сразу представил ватажников и решил, что староста все‑таки собрался рассчитаться с ненавидимым скорняком и собрал для этого не только своих разбойников, но и их подельников из дальнего села. Раздумывая об этом, Коркин увидел, что взмокший Филя рвет жилы, вращая рукоять лебедки, и стал ему помогать. Потом побежал вслед за мальчишкой наверх, подошел к бойнице, чтобы понять, о какой все‑таки орде идет речь, отчего воет сирена, почему ожил и поскакал в ворота отшельник, подошел и застыл. Стоял и смотрел, как жгут дома, как режут на части живых людей, как насилуют жен‑шин, зыркал глазами вправо, влево, словно старался увидеть и запомнить как можно больше. И в голове его отстукивала одна мысль – надо было уходить дальше на запад, дальше на запад, дальше на запад. «Куда же дальше», – шептали онемевшие губы, но мысль не успокаивалась. Дальше на запад. Дальше. Хоть и в Стылую Морось. Ничего не может быть страшнее орды, и если там, за лесом, кроется еще больший ужас, тогда вся надежда останется на бога, о котором еще мать Коркина говорила, что он забыл о своих детях. Вся надежда на бога, что он пошлет быструю смерть: забыл он о детях или не забыл, но в смерти он им, кажется, пока еще не отказывал.

Потом отряд конников поскакал к мастерской, и Коркин стал вглядываться в смуглые лица, пока не увидел во главе всадников того самого, с посеченными щеками, который пырнул его в живот кривым ножом почти десять лет назад. Волосы ордынца поседели, плечи раздались, но лицо было тем же – веселым и страшным. Сердце в груди скорняка замерло, ноги подогнулись, и он едва не упал на колени, как падал всю свою жизнь, с первого нападения орды, которое помнил еще ребенком. Нет, теперь он уже не собирался склонять голову и спину перед неизбежной смертью. Тело Коркина попыталось встать на колени само, без его ведома, в силу привычки. Тело предало скорняка – поторопилось принять привычную позу, встать так, как стояло оно сначала рядом с матерью и сестрой, потом, когда сестру увели на погибель, только рядом с матерью, а когда мать умерла, стояло в одиночестве, заведя руки за голову, пока этот самый ордынец не похвалил Коркина и не распорол ему живот. Скорняк едва не упал на колени и в этот раз – упасть не дала стена, колени, сдирая кожу, уперлись в ограду, но стыд, непонятный жгучий стыд обдал Коркина жаром, и, прячась от этого стыда, он принялся яростно чесать занесенными за голову руками затылок, потом схватил лук, одну за другой выпустил в ордынскую конницу все десять никчемных и бесполезных стрел, метнул туда же никудышное копье, а затем ухватил за цевье и потащил с плеча ружье.

Хантик вытаращил на него глаза, Файк отпрыгнул в сторону, Рашпик попятился, прикрывая брюхо руками, а Коркин сдвинул затвор, проверил в обойме четверку патронов, которые пропитались салом и блестели не от новизны, а от ежегодной многолетней чистки войлоком, и, высунув ружье в бойницу, поймал в кольцо прицела рожу степняка, которого запомнил на всю жизнь, и первый раз в жизни нажал на спусковой крючок.

Раздался такой грохот, что Коркин на мгновение лишился слуха, к тому же едкий дым заставил его зажмуриться, а когда глаза открылись, над стеной уже свистели стрелы, а меченый ордынец дергался в крови на крупе упавшего коня. Еще четверо или пятеро его спутников валялись тут же, и Коркин почувствовал облегчение. Его стыд почти растворился, от него осталась самая малость, еще два или три выстрела – и он вылечится навсегда: и от боязни орды, и от боязни старосты, и от боязни ватажников, и, самое главное, от боязни смерти, которая так часто казалась ему желанной и доброй, но, когда надвигалась, подходила вплотную, неизменно пугала его. Коркин втянул носом хлынувшую на губы кровь, с трудом выцарапал застрявшую в патроннике гильзу, вновь сдвинул затвор и еще раз выстрелил. И его стыд стал еще меньше. Осталась вовсе крупица – кроха, соринка, что и пальцем‑то не нащупаешь, но моргать не дает. И Коркин опять несколько минут выцарапывал застрявшую в патроннике гильзу и опять целился в живую конно‑ордынскую массу под стеной мастерской, которую он красил в белый цвет собственными руками. Вновь прогремел выстрел, который оказался последним. Где‑то далеко раздался крик Хантика:
– Коркин! Ты дюжину положил! Дюжину за три выстрела! – а потом донесся как сквозь войлок голос Фили:

– Коркин! Пустой просит отдать ему четвертый патрон! Отдай ему патрон, Коркин!

– На, – протянул Коркин дрожащими руками ружье бледному, как стена мастерской, мальчишке и поднял голову к небу. Оно гудело, как ствол столетнего дубовника, в котором синие осы устроили гнездо. Прижмешь ухо к коре – и через секунду кажется, что гудит не дерево, а твоя голова, весь ты, начиная от затылка и заканчивая подушечками пальцев. И Коркин вдруг понял, что вот теперь, только что, он наконец‑то начал дышать.

Над горизонтом показались черные точки. Их было не больше десятка, они двигались с юга ровной линией, и гудение, которое по‑прежнему пронизывало Коркина, явно исходило от них. Коркин огляделся, понял, что на крыше остался только он, Филя да Пустой, который рассматривал его ружье, бросил взгляд в сторону Поселка и увидел замерших, неподвижных степняков, которые все, как один, побросали узлы, страшную добычу и стояли, подняв лица к небу.

Точки стремительно приближались. Сначала Коркин различил, что пять из них были чуть выше, пять чуть ниже. Потом разобрал темные выступы по краям каждой из них, наконец решил, что к бывшему Поселку летит стая степных падальщиков: уж больно напоминали их силуэты силуэты стервятников, которые складывают крылья и пикируют на замеченную добычу, – но гудение все усиливалось, и странные машины или еще какая непонятная пакость становились ближе и ближе. Где‑то над Квашенкой, над которой все еще поднимались дымы, они исчезли за лесом, и пару минут их не было видно, только к гудению добавился какой‑то шелест и треск. Почти сразу клубы дыма над деревней стали слабеть, а секундами позже десяток странных стервятников оказался над окраиной Поселка.

Пугающие устройства были велики, чтобы оказаться птицами, но не настолько, чтобы пугать своими размерами, – по крайней мере, Коркину показалось, что вряд ли хоть одно из них превышало величиной короткую тележку для хвороста. Их тела напоминали веретена, как если бы те туго обмотали шерстью, а потом раз за разом опустили в смешанный с сажей расплавленный воск. Форма их словно плыла, переливалась, и крылья или выступы по сторонам веретен тоже менялись, и низкое гудение, от которого весь Коркин начинал трястись и гудеть, тоже как‑то было связано с плывущей формой. Коркин попытался смахнуть что‑то с лица, не смог попасть пальцами по щеке – и вдруг понял, что вот теперь, в этот самый миг, он видит самое страшное в своей жизни, и даже бойня, которая несколько минут назад продолжалась в поселке, ерунда по сравнению с бесформенными птицами.

Томительные секунды прошли. Пять веретен, те, что находились в нижнем ряду, двинулись еще ниже и, опустившись на уровень крыши мастерской, пошли над Поселком, сделали круг, еще один, обогнули мастерскую, отчего Коркин почувствовал страшное желание немедленно облегчиться и удержался с великим трудом, потом направились к базе, и везде, где они пролетали, раздавался все тот же звук, который доносился со стороны Квашенки. Звук, который бывает, если сминать в руках высохший лист теневика, чтобы он хрустел и крошился в пыль. И сквозь этот хруст отовсюду несся страшный, невыносимый стон, как будто множество людей и животных испытывали ужасные муки, но не могли ни произнести ни слова, ни даже закричать. Коркин пригляделся и понял, что вроде бы исчезающие на первый взгляд степняки и их лошади никуда не девались. Они расплывались комами живой плоти там, где стояли или где двигались, метались, пытаясь убежать от страшных веретен. Они оплывали, как лепешки на печной плите, словно их тела разом лишались всех костей, но при этом оставались живы. И Коркин, который мгновение назад хотел порвать степняков на части, сжечь их всех живьем на огромном костре, почувствовал, как холод охватывает его тело.

Первая пятерка веретен взяла вверх, и за ней пошла вторая. И везде, где она пролетала, трепыхающаяся, живая плоть застывала, словно падающие в снег капли воска, а затем начинала шевелиться и зеленеть, курчавиться, взбухать.

– Проволочник! – прохрипел Коркин. – Проволочный бурьян! Но быстро, очень быстро, очень!

Упругая, как стальная пружина, проволочная трава поднималась над разоренным Поселком, над базой и над всем пространством между ними. Она окончательно гасила и так уже утихающие пожары, пронзала крепкими корнями стиснутую застывшей оболочкой еще живую плоть и медленно убивала ее, высасывая из нее соки.

– Кара божья! – закричал вдруг Филя, поднял руки к лицу, зажал глаза, уши, нос и закричал еще громче, почти завизжал: – Кара божья!

– Кара или Ка‑Ра? – переспросил его Пустой, проводил взглядом исчезающие в небе две пятерки страшных веретен, подошел к помощнику, встряхнул его так, что даже Коркин услышал стук зубов, и громко и отчетливо проговорил: – Филипп! У нас очень много работы!

06

– Зачем ему мое ружье?

Филя с досадой обернулся на Коркина. Тот, закинув на крепкое плечо мешок, медленно брел за ним по упругому ковру молодого проволочника в сторону уничтоженной базы и то и дело оглядывался.

– Коркин, что ты головой вертишь? По зверю своему соскучился? Ничего с ним не сделается. Отшельник твой его гладит. И Пустой не будет со стариком без тебя говорить. Иди уже. Времени мало. Скоро вечер, стемнеет: охота была в темноте копаться. Или ты забыл, что Пустой сказал? Послезавтра здесь опять будет орда. А у нас правило такое: жди удачу годом позже, а беду – до того, как обещано. Понял?

– Понял, – пробормотал Коркин и вновь повторил, как заведенный: – Зачем Пустому мое ружье?

– Какой ты странный, Коркин, – наморщил лоб Филя, который хоть и не согнал с лица недавней бледности, но прежнюю говорливость вернул. – Тебе же сказали – дай патрон, а ты ружье дал. Сам дал.

– А чего мне ружье без патрона? – пробормотал Коркин. – Да и гильзы плохо вынимаются, замучаешься пальцы ломать. Ружье старое. Еще от моего отца. А у него от деда. Или от материного деда. Дуло хорошее, я его салом чистил, а патронник еще до меня сломался. Гильзы не выщелкивает – выкорябывать приходится. Хотя я вообще первый раз из него стрелял. Мне мать еще сказала, что после каждого выстрела гильзы выкорябывать надо. Она и сама стреляла из него один раз только.

– «Выкорябывать»! – передразнил Коркина Филя. – Правильно ты сделал, что Пустому ружье отдал. Пустой все ремонтирует. Он же механик! Второе наше правило: если что‑то может работать, должно работать. Или идти на запчасти. Так что твое ружье будет работать как надо.

– Чего ему работать, если патрон один остался? – не понял Коркин. – Куда я с одним патроном?

– Тут такое дело, приятель… – Филя хотел почесать затылок, но руки и у него были заняты, поэтому он только с досадой подергал подбородком. – Нам много чего натаскали за последний год‑два, так у нас два мешка только пустых гильз было. Это я о приличных говорю, которые калибровку прошли, а дутых там, мятых – без счета. Так вот из них как раз под твое ружье больше половины. Очень много. Я на вид так прикидываю. Пустой уже хотел сам стрелялку под них соображать, трубу подбирал, мудрил что‑то с чертежами, а тут как раз ты. Капсюли‑то мы давно уж делать навострились, да и патроны снарядить – дело нехитрое. А вот ружье…

– Непонятное ты что‑то говоришь, – пробурчал Коркин, с дрожью обходя по пружинящему проволочнику подозрительные бугры. – Ка… калиб… тьфу, не выговоришь. Зачем Пустому ружье? С ордой, что ли, воевать? Без этих‑то… – скорняк мотнул подбородком в ту сторону, куда улетели веретена, – и десяти ружей не хватит, чтобы от орды отбиться.

– Дурак ты, Коркин, – Филя плюнул и опустил на ковер проволочника мешок и лом, которые до этого тащил в руках. – Ружье Пустому там понадобится.

– Где – там? – не понял Коркин и, проследив за вытянутой рукой Фили, прошептал: – Он в лес, что ли, собрался? Нет зверя в нашем лесу под это ружье.

– Дальше, – замотал головой Филя и зашептал хрипло: – В Стылую Морось!

– Зачем? – испугался Коркин. – От орды, что ли, прятаться?

– «От орды», – передразнил Коркина Филя. – Орда только нынче появилась, ее тут никто и не видывал никогда. А Пустой в Стылую Морось давно собирается.

– Зачем? – вытаращил глаза Коркин.

– Затем, – подхватил лом и мешок Филя. – Теперь‑то понятно зачем, теперь и вправду от орды прятаться надо, только у Пустого в Мороси и другие дела есть. Да и вон светлые подарок подкатили – гони им вездеход на базу. Ты только зубами‑то не выстукивай раньше времени. Про эту Стылую Морось больше наговорено страшного, чем там на самом деле страшного есть. Ты думаешь, откуда Пустому самое хорошее железо тащат? Из Стылой Мороси. Там самые развалины. Только мало кто глубоко забирается, но по окраине шастают. Так в ней и поглубже обретаются люди. Да столько, что тут и со всех деревень не соберешь. А уж нелюди… Да ты хоть со сборщиками поговори. Тут‑то поблизости никакого железа не осталось.

– Так зачем Пустому в Стылую Морось? – еще сильнее выпучил глаза Коркин. – Зачем, если ему все равно железо оттуда несут? Да и ну этих светлых, пусть сами свой вездеход забирают! А если бы они сказали мне валенки туда тащить?
– Дурак, – плюнул Филя. – То тебе принесут, а то сам выберешь. И со светлыми шутить не надо. Или ты не видел, что они могут? Да и чего монетами швыряться? И орда опять же. Но главное в другом… – Филя вновь остановился, хотел опять бросить груз, но только поморщился и прошептал, словно механик стоял у него за спиной: – Он хочет перестать быть Пустым.

– Это как же? – не понял Коркин.

– Не знаю, – пожал плечами Филя и вновь потопал в сторону базы, до развалин которой оставалось всего ничего. – Говорят, там ведунья одна есть, может поспособствовать. Да и ищет он там кого‑то. Я так думаю, что те, кого он ищет, что‑то знают о Пустом. И он хочет их расспросить. Знаю только, что всем сборщикам, которые уходят в Стылую Морось, да и купцам, что во все стороны товар от нас тащат, Пустой показывает картинку и просит, чтобы они человека искали, что на картинке, а если кто какую весть о том человеке узнает, то он тому платит сто монет. А если приведет его к тому человеку – так всю тысячу.

– Тысячу?! – затаил дыхание Коркин. – Это ж… это ж за пять лет можно со старостой рассчитаться! А почему Пустой решил, что тот, кого он ищет, в Стылой Мороси?

– Ничего он не решал.

Филя подошел к обрывкам ограждения базы и остановился, приглядываясь к покосившимся столбам с изоляторами, к обугленным стенам казармы, к покосившемуся прямоугольнику лаборатории, к буграм на затянувшем разоренное поселение проволочнике.

Обернулся, посмотрел на освещенную лампами мастерскую, возле которой уже не было Поселка, поднял лицо к темнеющему небу, луна в котором еще висела без звезд, прислушался к тарахтящей на крыше мастерской станции.

– Устал я уже от тебя, Коркин. Я ж тебе говорю: он всем ту картинку в лицо тыкал. Всем, кто дома не сидит. И каждому сборщику ту картинку показывал, а один из них и сказал, что видел человека с картинки. И видел его у одного старика, что живет в Стылой Мороси. Вот так некоторые по сто монет зарабатывают!

– Наш староста говорил, что нет в Мороси людей, – вытер рукавом взмокший лоб Коркин. – Там только пакость одна водится. Именно что нелюдь. Зачем Пустому нелюдь? А кто он такой‑то? Ну тот, которого Пустой ищет? Что за… человек?

– Не он, а она, – поправил Коркина Филя и медленно двинулся через ограждение, обходя страшные бугры. – Девка какая‑то. Девчонка. Может, дочь Пустого, может, сестра, он и сам не знает, а может, просто знакомая какая. Человек, а не нелюдь. Нелюдью как раз твой староста был. Один из шрамов у меня на спине от его бича! Или вот ордынцы эти самые… вот уж нелюдь. Нелюдь от люди по нутру отличается, а не по роже. И выкинь ты эту девчонку пока из головы. Нам с тобой поручили дело, вот делом и надо заниматься. А то болтаешь без умолку!

– Эй, – просипел Коркин, тыча перед собой пальцем. – Шевелится!

Филя обернулся, увидел подрагивающий бугор, бросил мешок и, закусив губу, отогнул ломом упругие стебли проволочника. Из пронзенной острыми корнями плоти на него смотрел наполненный болью и ужасом лошадиный глаз. Мальчишка ойкнул и, выронив лом, закрыл лицо ладонями.

– Дай, – сдвинул брови Коркин, поднял лом, примерился и вонзил его между побегами проволочника. Бугор заколыхался и замер.

– Ты чего? – начал шмыгать носом Филя.

– Нельзя над скотиной издеваться, – пробурчал Коркин. – Она ни в чем не виновата. Даже корову, когда режешь на мясо, надо убивать быстро. Так, чтобы она и понять не успела, что с ней делают. И другие коровы этого видеть не должны. Нельзя так со скотиной. Отлить мне на ордынцев, а со скотиной нельзя.

– Так ты чего хочешь? – почти закричал Филя. – Чтобы светлые сортировали их, что ли? Лошадей в одну кучу, а ордынцев в другую?

– Ничего не хочу, – четко выговорил Коркин и опять забросил за спину мешок. – Чем дольше живу, тем меньше хочу. Пришли мы уже. Чего тут Пустой хотел найти?

– Все, что найдем, все в дело пойдет, – с отвращением поднял лом Филя и, вытерев его конец о ленты проволочника, пробурчал: – Работы еще выше макушки, а дня всего ничего осталось.

Засветло они не успели. Филя для порядка осмотрел сначала казарму, в которой постоянно жили двое или трое светлых, но там не сохранилось ничего. Мало того что ордынцы подожгли ее: уже в огне они продолжали ее грабить, – там их и застали летучие машины светлых. Все отсеки казармы, крыши над которой не сохранилось, заполняли бугры проволочника.

– Они еще живы? – спросил Коркин.

– Не знаю, – огрызнулся Филя. – Надеюсь, что нет.

– Если корова падет в степи, проволочник накрывает ее через день, – пробормотал Коркин. – Поэтому стервятники торопятся. Но если идет желтый дождь, тогда проволочника не будет, и корова начинает гнить. Но во время дождя и стервятники не могут ее клевать. Когда идет желтый дождь, птицы должны прятаться.

– Это как же? – не понял Филя. – Где можно спрятаться в степи? Норы, что ли, роют?

– Они взлетают выше облаков, – ответил Коркин. – И ждут, когда желтые тучи истают.

– А если тучи не истаивают? – Филя остановился у входа в лабораторию. Жестяная, еще недавно отливающая серебром дверь была помята и закопчена. Сразу несколько холмиков проволочника поднимались возле нее, но сама лаборатория уцелела. Стекла на окнах покрывала паутина трещин, виднелись выбоины, но ордынцам удалось разрушить только верхний слой прозрачного покрытия.

– Что тут горело? – Коркин осторожно прошел между кочками проволочника и постучал по закопченной стене. – Это же жесть? Белая, но жесть. Она не горит.

– Топливо, – ответил Филя, подбираясь к двери лаборатории. – За казармой стояли емкости, ну бочки с топливом. Это такая жидкая штука вроде пойла, которым торговал Хантик. Только его пить нельзя. Оно ядовитое. Светлые им заправляют машины. На самом деле не только им, но и им тоже. Наверное, ордынцы вскрыли их, а там долго ли до беды. У них же у каждого второго факелы в руках были. Но там, скорее всего, мало было топлива. Или бочки были вовсе открыты. Пустой говорил, что светлые сильно рискуют: держать возле казармы такие емкости – все равно что подбрасывать над головой нож. Воткнется рано или поздно в макушку. Весь пустырь бы затопило пламенем. От базы до Поселка!

– А так чем затопило? – Коркин ковырнул ветхим сапогом куст проволочника. – Что светлые сделали с ордой?

– Не знаю, – отчеканил Филя и вытряхнул из мешка какое‑то устройство. – У Пустого надо спросить.

– А Пустой – светлый? – спросил Коркин. – Похож ведь. Глазастый он, как и светлые. Вот смотри, у нас у всех глаз узкий, а у светлого большой, почти круглый. И у светлых глаза круглые.

– Дурак ты, – в который раз поморщился Филя и осторожно приставил устройство к двери. – Пустой – это Пустой. Механик. Он не светлый, не лесовик, не ордынец и даже не аху.

– Аху? – не понял Коркин. – Что такое аху?

– Аху… – Филя щелкнул тумблером, и из‑под устройства повалила тонкая струйка сизого дыма. – Это такой человек из развалин. Дикий, чужой человек. Ну вроде нас с тобой, только поплотнее, покрепче в кости, да на рожу странный. Цвет лица такой… смуглый, подбородок узкий, глаза, наоборот, широкие, скулы пошире, чем у нас, и лоб такой… лобастый. Это от ума, говорят. Запомни, Коркин, всякая пакость – чем пакостнее, тем умнее. Бабки в деревне, когда она еще называлась Гнилушка, рассказывали, что мир похож на полосатый пирог. Ну знаешь, когда слой теста, потом слой мяса, потом опять теста, потом толченые клубни, потом снова тесто. Представь, что мы – толченые клубни. Но ниже есть слой мяса. Или сверху. Вот там и живут аху. И иногда они пробираются к нам. В клубни. Чтобы гадить и всячески вредить. Некоторые говорят, что они вроде нечисти. Ну то есть все мы после смерти должны попасть к аху. А когда народу мало мрет, аху приходят за ним сюда. Правда, их давно никто не видел. Понял?

– Я никогда не пробовал полосатых пирогов, – признался Коркин, отчего‑то судорожно принявшись чесать затылок. – А клубни я просто варю в котелке. Иногда добавляю туда сала. Если есть. У нас в Квашенке этими аху детей пугают, только называют их просто пакостью. Только их не бывает. Сказки это все. К тому же после сегодняшнего дела аху, похоже, досталось много гостей, и они не скоро придут. Хотя мать моя говорила, что богу нет до нас дела и что если верно то, что за всякое сотворенное зло надо после смерти платить, а за перенесенное зло после смерти получать благоденствие, то он нам сильно задолжал. А что это у тебя?

– Это? – Филя отнял от двери устройство и пощелкал тумблером, показав ошеломленному Коркину короткий синеватый столбик пламени. – Это, Коркин, лучевой резак. У нас их два, но этот поменьше. Пустой на спор выиграл их у Вери‑Ка, сказал, что починит кондиционер у него в отсеке. Правда, резаки тоже были сломанными, но Пустой и их починил.

– Я не знаю, что такое кондиционер, – растерянно пробормотал Коркин, глядя на резак. – А зачем нужен резак?

– Вот. – Филя ударил кулаком по двери, и вырезанный вместе с замком кусок упал на ковер проволочника. – Он режет металл.

– Ты тоже светлый? – ошарашенно пробормотал Коркин.

– Только по масти, – взъерошил волосы мальчишка и потянул дверь на себя.
Проволочник у входа мешал, но получившейся щели хватило, чтобы протиснуться внутрь. Филя положил резак у входа и огляделся. Ни разу еще ему не приходилось бывать не только в помещениях базы, но даже и за ее оградой. Когда‑то аккуратные дорожки и чистые домики грезились ему сказкой наяву. Теперь, когда не стало ни того, ни другого, он все‑таки оказался внутри лаборатории и немного разочаровался. Ее обстановка Филю ничем не удивила. В помещении размером десять на десять шагов стояли стулья, странная мягкая скамья со спинкой, большой стол с цветными листами пластика и какие‑то приборы у дальней стены.

– Иди сюда, – позвал Филя Коркина.

Скорняк с трудом пролез через щель.

– Вот. – Филя ткнул пальцем в серый диск, укрепленный на потолке над столом. – Это кондиционер. Я помогал Пустому отремонтировать такой же, только чуть поменьше. Он делает зимой в помещении тепло, а летом прохладно. И… – Филя пощелкал пальцами, – свежо. Чтобы не воняло.

– У Пустого в мастерской и так не воняет, – растерянно пробормотал Коркин.

– Воняет, – не согласился Филя. – Ты принюхался только. Как сборщики стадом забредут, хоть нос зажимай. Да и ты, Коркин, тоже не цветочек. Мыться надо хотя бы через день.

– Я каждый день моюсь, – обиделся Коркин, – это я от пакости вспотел…

– Ладно, – пробормотал Филя, – значит, надо два раза в день. Ты только не пугайся, сейчас я тут разберусь…

Мальчишка подмигнул Коркину и подошел к приборам.

– Сейчас‑сейчас. Коркин, ты пока посиди у стола. Посмотри картинки. Видишь куски… пластика. Ну вон на столе. Только ничего не воруй и не ломай. Пустой за каждый такой листок вернее, чем за железку, хватается. А я сейчас… Так. Пустой сказал, что значок должен быть в виде восьмиконечного креста. Резервное питание. Ага!

Филя отыскал нужное пятно на матовой поверхности рабочего стола и надавил на него пальцем. Где‑то на крыше что‑то со скрежетом зашевелилось, панели приборов затеплились мягким светом, из кондиционера подул легкий ветерок. Филя оглянулся на окаменевшего за столом Коркина и довольно вытер со лба пот.

– Точно я сказать не могу, Коркин, может, я и в самом деле светлый, хотя бабки и говорили, что мою мать убили ватажники, когда она ходила в степной поселок за сыром, а отец замерз в лесу, и были они обычными лесовиками. Так что и я лесовик. Но хочу стать светлым. Тут, по словам Пустого, главное – начать. Вот стану я светлым – и все мои дети будут светлыми. Понял?

– Нет, – как зачарованный, замотал головой Коркин.

– Ну ладно, – вздохнул Филя. – Потом поймешь. Я тоже вначале ничего не понимал и смотрел на Пустого или как на бога, или как на чудовину из конца мира. А потом кое‑чего соображать начал. Вот смотри сюда.

Филя коснулся пальцем правого экрана, среди всплывшего орнамента выхватил взглядом нужную фигуру и, нажав на нее, радостно заорал:

– Пустой! Пустой! Это я! Сработало!

– Филипп? – откуда‑то из стены или с потолка донесся чуть глуховатый голос механика. – Хорошо. Больше ничего не трогай, я сейчас буду. Кстати, я тебя порадую: лебедку твою я починил. Вот только не знаю – зачем она нам теперь? Ты понял?

– Понял, – сразу скис Филя и обернулся к Коркину, который был близок к обмороку. – Теперь будет мне какая‑то дополнительная работа. Надеюсь, не уборка улиц Поселка. Ты чего, Коркин? Закрой рот, и не такое увидишь. Я когда только сошелся с Пустым, у меня от изумления даже понос случался. Давай распаковывай мешки, инструменты там у тебя, сейчас будем здесь кое‑что снимать.

– Как? – прохрипел Коркин, тыкая пальцем в сторону приборов. – Как туда забрался Пустой?! И когда? Он же в мастерской остался!

07

День выдался таким длинным, что на ходу засыпающему Коркину чудилось, будто с давнего‑давнего утра, когда он собрался в пятый раз уламывать отшельника на поход к Пустому, прошла неделя. Лес, уговоры старика, долгая дорога к мастерской, томительное ожидание и уговоры Фили, орда, резня в Поселке, налет страшных веретен светлых, живое опадающее месиво людей и коней, ужасающий ковер проволочника и поход на разоренную базу светлых склеились в голове Коркина в неразделимый комок, и, когда уже в темноте Пустой дал команду выносить из лаборатории упакованные в мешковину, как сказал тот же Филя, «приборы», Коркин работал, ничего не соображая, напрягался, как запряженная в тяжелую телегу лошадь щербатого Толстуна, которого самого, скорее всего, еще с полудня не было в живых.

Над Поселком опустилась ночь, небо показалось Коркину звездным как никогда, к тому же луна сияла в половину диска, и унесший запахи гари северный ветер обратил закурчавившийся проволочником Поселок в кочковатый луг, о происхождении которого думать не хотелось. Сразу у выхода из лаборатории Коркин увидел светящийся квадрат, в котором суетился все еще не вполне трезвый старик Сишек, и стал подавать «приборы» туда, не сразу сообразив, что сверкающая огнями комната – не что иное, как внутренности той самой машины, которую светлые отдали в ремонт Пустому. Сил на то, чтобы рассматривать при лунном свете таинственную машину, у Коркина уже не было, он подал Сишеку в светящееся нутро последний мешок, ухватился за протянутую руку, плюхнулся на мягкое, обволакивающее тело боковое сиденье и уснул. Коркин не проснулся ни когда из лаборатории вышли утомленный Филя и напряженный Пустой, ни когда механик занял место за управлением машины, а Филя уселся рядом и принялся запоминать манипуляции Пустого, ни когда машина зашуршала колесами по ковру проволочника и сзади громыхнул взрыв. Механик остановил машину, открыл боковую дверь и встал на подножку, всматриваясь в пылающие развалины, словно пытался вспомнить что‑то важное, а Филя выпучил глаза и вновь превратился в испуганного мальчишку, которым еще недавно был на крыше мастерской.

Коркин не проснулся даже тогда, когда Филя и Ройнаг подхватили его за руки и за ноги и отнесли в спальную комнату без окон, где уже сладко сопел отшельник и посвистывал у него в ногах Рук, который тем не менее немедленно проснулся и переполз под бок к хозяину. Коркин открыл глаза только на следующий день и только от запаха еды, потому как не ел ничего со вчерашнего утра, но тут же вспомнил кровавое месиво на улицах Поселка и подавил рвотный позыв лишь потому, что живот у него был пуст.

– Коркин! – Запустивший в комнату через дверь снопы света Филя был подтянут, хотя красные глаза его говорили о том, что выспаться ему все же не удалось. – Предлагаю умыться, потому как на крыше накрыт стол и второй раз тебя звать никто не будет.

– Почему на крыше? – не понял Коркин.

– Тут внизу запах, – потянул Филя носом, и Коркин и вправду почувствовал пробивающийся сквозь запах еды сладковатый аромат смерти.

– А там ветерок, – постарался приободриться Филя. – С запада, свежий. Странно – со стороны Мороси, а свежий. Вода в бочке за дверью, ковш на крючке, тряпица, чтобы утереться, там же. Да поторопись! А то ветер задует с Поселка – будет не до еды. Потом Пустой хочет с тобой говорить.

Коркин кивнул, опустил ноги на застеленный травяными циновками пол и с интересом оглядел и десяток деревянных топчанов, на одном из которых он очутился неведомо как, и стены, беленные так же, как была выбелена мастерская снаружи. Бочка оказалась именно там, где и сказал Филя, и вскоре Коркин поднимался наверх, думая сразу о многих вещах: что неплохо было бы поскоблить подбородок ножом, но мыльный вар остался у него дома, и что, наверное, кухня все‑таки внизу, потому как запахи поднимаются вверх, что есть и вправду очень хочется, что он впервые проснулся не с восходом солнца, а позже, и о том, заплатит ли ему Пустой, и если заплатит, то где ж Коркин разыщет теперь старосту, и что же теперь стало с его мыльным варом и со всей избой? Наверху и в самом деле был накрыт стол, вокруг которого на позаимствованных в лаборатории стульях сидели знакомые лесовики и сам Пустой.

– Сюда! – позвал Филя Коркина и кивнул ему на свободное место.

Коркин опустился на стул и только тут узрел, что перед ним стоит пластиковое блюдо, а на нем лежит порция еды, которой в другое время ему хватило бы дня натри. В центре блюда отливали салом и исходили парком пять больших розовых клубней, запеченных с травами, без кожуры. Тут же лежал пучок вымоченного с солью молодого тростника, половинка поджаренного на жире зеленого яблока, четыре отваренных с медом шляпки дубового гриба и сочный, покрытый коричневой корочкой кусок мяса! «Оленина!» – с ходу определил Коркин по форме изогнувшихся ребрышек и растерянно посмотрел на соседей. Их порции уменьшились уже наполовину, и, судя по всему, поедание остатков давалось им с немалым трудом. Тут же лежал лист пластика, на котором высились ломти настоящего, чистого, без примеси орехов дубовника хлеба и стояла плошка с чистой солью. В довершение у каждого пирующего имелась стальная кружка, которую следовало наполнять из кадушки, стоявшей недалеко от стола, над которым, кроме всего прочего, витал невыразимо сытный дух. Коркин наклонился над блюдом и стиснул зубы. Перед глазами встала вчерашняя резня.
– Нет, – пробормотал Сишек, зачерпывая из кадушки и прикладываясь к предложенному питью. – Вино – это совсем не мое пойло. Да еще разбавленное водой. Даже для утреннего прояснения мозгов не подходит.

– Было бы что прояснять, – буркнул Хантик, но никто не засмеялся шутке.

Коркин оторвал взгляд от тарелки и тут только заметил, что приведенный им отшельник сидит напротив него и с удовольствием обгладывает оленьи ребрышки. Капюшон драного плаща лежал у него на плечах, и Коркину и всем окружающим представала обычная физиономия седого старика, зубов которому уже не хватало, но аппетита доставало на пятерых.

«Плакали мои монетки, – ухнуло сердце у Коркина. – Одна рожа у старика осталась! А может, оно и к лучшему? А ну как он и в самом деле аху?»

Тем временем старик доглодал кость и бросил ее под стол, откуда донеслось уже знакомое щелканье и урчание. Коркин приподнял серую холстину и с удивлением увидел Рука, который, раскинув лапы, сидел на толстом хвосте и дробил крепкими зубами одну кость за другой. Полузакрытые глаза ящера говорили о его полном удовлетворении и счастье.

– Фьюить, – поздоровался он с Коркиным.

– Ешь, – дотронулся кто‑то до его плеча, скорняк поднял голову и увидел Пустого. Тот уже был чисто выбрит и бодр. – Потом бери старика, зверя и приходи. Филипп отведет.

– Отведу, – подтвердил с набитым ртом Филя и добавил, когда механик удалился: – Только не думай, Коркин, что мы каждый день так пируем. Нет. Просто уходить придется, а всех запасов с собой не возьмешь, так что набирай жирок, пока есть возможность. Потом тратить будешь.

Коркин еще раз оглянулся, посмотрел на набитые щеки того же Фили, Сишека, который вливал в себя уже третью порцию разбавленного вина, на отшельника, на кривившегося Ройнага, на Рашпика, на оседлавшего сторожевую вышку Файка, на тщательно пережевывающего пищу Хантика. Скорняк знал их всех как облупленных, потому что каждому продавал валенки, войлок, выделывал шкуры, но теперь они казались Коркину другими людьми. Не обычными лесовиками, сборщиками, охотниками, а кем‑то, кто знает друг о друге что‑то важное и страшное.

– Ешь, скорняк, – сипло закашлялся Хантик. – Понимаю, наружу воротит, но что делать? Жизнь пошла трудная, каждая жрачка последней может оказаться. Ешь, бог видит, ты заслужил эту еду.

Коркин управился со своей порцией за пять минут, считая и три ломтя хлеба, и три кружки вина, которое вряд ли было способно нагнать хмель, но проглатывать пищу помогало точно. Ел скорняк быстро, стараясь не смаковать сытную еду, а просто забрасывать ее внутрь, но к концу его трапезы за столом не оказалось никого, кроме Фили и отшельника. Видно, жизнь в мастерской настала трудная, только Файк продолжал торчать на вышке, но не только прилечь – даже присесть себе не позволял и то и дело прикладывал к глазам какую‑то штуку навроде двух скрепленных между собой стопок, выточенных из коровьих рогов.

– Ну, – громко кашлянул Филя, чтобы отшельник очнулся и протер глаза. – Пошли, стало быть. Пустой ждет.

Каморка механика находилась в дальнем углу верхнего яруса. Уже дважды поднявшись на крышу, Коркин так и не смог разобраться во внутренностях мастерской, потому как лестница была отгорожена от остальных помещений. Даже проем за воротами, которые теперь, когда лебедка снова заработала, перегораживала опущенная сверху решетка с калиткой, не позволял вглядеться в нутро мастерской из‑за занавешивающей его за лестницей ткани. Хотя кто мешал Коркину заглянуть за ткань, когда он умывался у бочки, которая стояла возле двери спальной комнаты как раз между решеткой и занавесью? Теперь же Коркин шел вслед за Филей по узкому коридору третьего яруса, за ним цокал когтями по каменному полу Рук и кряхтел отшельник. Коридор, оставляя доступ к бойницам, шел вдоль наружной стены, а по его внутренней стороне темнели ржавчиной запертые двери.

– Здесь никто не живет, кроме Пустого, – обернулся на немой вопрос Коркина Филя. – Мы тут барахло всякое держим. В основном железки нужные, но в одной комнате глинки с отличным пойлом лежат. Сишеку день и ночь они снятся, уж сколько раз он пытался замок вскрыть, не сосчитать, – все без толку, а тут вот и живет Пустой. Редко кого он к себе зовет, повезло вам… наверное.

Филя распахнул дверь и тут же двинулся обратно по коридору. Коркин зашел внутрь, посторонился, дав войти отшельнику и Руку, и замер. Комнатка механика вовсе не была покрыта дорогими шкурами и заставлена сундуками с монетами. Она показалась скорняку огромной по сравнению с деревенскими бревенчатыми закутками, но сравнительно небольшой для громады мастерской, где‑то шагов шесть на шесть. Под потолком висела белая бутылка, которая, как Коркин уже знал, называлась «лампа», но свет падал из бойниц, которых было четыре – по две в двух стенах. Из этих же бойниц дул легкий ветерок, потому как рамы окон открывались точно так же, как двери, а не вынимались из проемов, как в самых богатых избах Квашенки. На полу лежали все те же тростниковые циновки, в дальнем углу стоял обычный топчан, рядом с ним ящик с полками высотой повыше Коркина, который, как скорняк уже знал, в поселке называли «шкаф», и нередкая в деревенских домах круглая железная печка. Посреди комнаты красовался обыкновенный, но тщательно отшлифованный стол. Заканчивала обстановку четверка обычных табуретов. Отшельник прислонился к стене, закряхтел. Рук защелкал, а Коркин огляделся и вдруг понял, что стены и потолок комнаты Пустого не грязные, как ему показалось с первого взгляда, а исписанные. Каждая пядь выбеленных поверхностей была покрыта причудливыми, неровными письменами. Кое‑где виднелись какие‑то рисунки, значки, но больше всего оказалось букв, чтению которых мать Коркина все‑таки успела обучить сына. Правда, буквы на стенах комнаты Пустого были Коркину незнакомы.

«Колдовство, – с трепетом подумал Коркин. – Пустой – колдун. Как я раньше не догадался? Сейчас он будет меня околдовывать. И денег, наверное, не заплатит».

– Проходите. – Вошедший в комнату вслед за гостями Пустой отстранил Коркина, перешагнул через недовольно засвистевшего Рука и быстрым шагом прошел к столу. – Садитесь. Познакомимся и поговорим.

Коркин оглянулся на отшельника, который словно спал на ходу, на Рука, что тут же вперевалочку потрусил за Пустым, и, прихватив старика за плечо, повел того к столу. На табурет тот уже садился сам.

– Поели? – дружелюбно спросил Пустой, и Коркин впервые сумел разглядеть глазастого вблизи. Раньше как‑то неловко было в него всматриваться, а теперь он смотрел на скорняка сам. Механик всегда казался Коркину надменным и злым, что, правда, не вязалось с его честностью, но теперь скорняк не смог обнаружить ни надменности, ни злости. Лицо у Пустого было худым, чуть вытянутым, брови сходились над переносицей, точно так же, как поднимались уголки губ, нос был длинноват, хотя и не уродлив, на лоб падала черная челка, выбившаяся из тугого узла длинных волос, и во всем этом облике, особенно в темных внимательных глазах, мешались вместе собранность, легкое утомление, дружелюбие и как будто надежда, но никак не злость и надменность. И еще Коркину почудилась скрытая, но мучительная боль, которую терпел Пустой.

– Поели, – проскрипел отшельник. – Хорошо поели. Даже в сон клонит. С непривычки.

– У тебя оружие под одеждой, – повернулся к отшельнику Пустой. – Клинок. Длина чуть больше локтя. Висит рукоятью вниз.

– Есть такое дело, – удивленно поднял брови отшельник. – Как заметил‑то? Однако же нельзя старику без защиты.

– Здесь тебе защита не нужна, – спокойно ответил Пустой. – У меня на теле нет оружия, разве только короткий нож в кармане. У Коркина все оружие – его ящер с острыми зубами. Положи клинок на стол, и мы продолжим разговор. Я не заберу его у тебя.

Отшельник недовольно закряхтел, но руку под драный плащ сунул и непостижимо быстро, так, что Коркин почувствовал мурашки, бегущие между лопатками, выхватил из‑под одежды и опустил на стол клинок. Как только Коркин не ощутил железа на теле старика? Ведь пару миль точно протащил его на спине!

Клинок был серым, без точки ржавчины. Рукоять обматывала бечева, на ее конце сиял черным шар.

– Другое дело, – проговорил нешелохнувшийся Пустой. – Теперь можно и посидеть.

– Двадцать монет, – робея, напомнил Коркин. – Двадцать монет за старика. У него два лица, значит, за двоих. Он, правда, прячет второе лицо, но вдруг покажет – тогда будет два. Стало быть – сорок монет. И еще десять, как за что‑то интересное.

– И за переноску старика, – добавил Пустой. – Крепкий ты лесовик, Коркин. Или степняк? Отшельник тяжелый. Не голодал он, судя по всему, в лесу. Пять монет устроит? Получается пятьдесят пять. Ну что, Коркин? Рассчитаемся и разбежимся? Отправишься старосте своему должок выплачивать? Только куда? Квашенки нет. Поселка нет. Поселка за Мокренью тоже, скорее всего, нет. Вчера я был в степных деревушках. Они пока есть, но людей в них считай, что нет. Все оседлые степняки сегодня с утра должны уходить в северные леса. Да, почти тысяча миль, но только там есть надежда спастись от орды. В полдень они начнут жечь за собой степь. Куда ты пойдешь, Коркин? Завтра орда будет здесь. В лес? Не думаю, что ее остановят два десятка миль леса между степью, Стылой Моросью, Мокренью и Гарью. Что скажешь?
Ничего не смог сказать Коркин. Ошалел оттого, что Пустой столько слов сразу сказал. Рот открыл, чтобы что‑то молвить, так не только нужного ответа не нашел – и мыслей в голове сыскать не смог. Так и щелкнул зубами и посмотрел на Пустого вроде не жалобно, но с понятием – не мучай, мол.

– Ладно, – кивнул Пустой. – Посиди пока. Ружье у тебя хорошее. Завидное ружье. Ящер отличный, лучше любой собаки. Посиди, подумай, откуда пришел, куда идти хочешь, а я пока о себе скажу. Болтать попусту не люблю, но один раз нужно и поговорить, чтобы потом зря языком не молоть. Имени у меня нет, поэтому представиться не смогу. Меня тут все Пустым зовут, зовите и вы так пока. Говорю вам об этом только потому, что так завернулись здешние дела, что держаться лучше вместе. Держать никого не стану, но держаться лучше вместе. Хотя бы пока.

– И где же лучше держаться вместе? – пробормотал вдруг отшельник, который не сводил с Пустого внимательного, вовсе не сонного взгляда.

– Там, – махнул рукой за спину Пустой, и Коркин с дрожью понял, что он говорит о Стылой Мороси.

– И что ты там хочешь найти? – прищурился отшельник.

– Себя, – коротко бросил Пустой. – Ну, может, и еще кое‑кого.

– Но ты же здесь, – не понял отшельник.

– Я не знаю, где я, – с невольной гримасой прикрыл глаза Пустой. – Здесь четыре с небольшим моих года, а все остальное – даже не в тумане, а в непроглядной тьме. Здесь – мое умение, которое тьма сохранила мне, да шрамы на теле. Не меньше десятка от пуль, да еще неизвестно от чего на груди. Здесь кое‑какие вещи, что остались при мне, когда я вынырнул из тьмы. А там… – Пустой снова махнул рукой за спину. – Там все остальное. Думаю, что там. Потому что там видели девчонку, чей портрет у меня был при себе. Там что‑то делают светлые, хотя и не говорят об этом, а я вынес из тьмы их язык, и они здесь явно присматривали за мной. К тому же Стылая Морось не вечна. Ей чуть больше тридцати лет. Мне примерно столько же. Может быть, это случайность, но мы ровесники, так что познакомиться с нею надо поближе. Да и где еще прятаться от орды?

– От орды трудно спрятаться, – непослушными губами прошептал Коркин. – Она как желтый дождь из желтых облаков: воевать бесполезно. Но прятаться надо и пережидать, когда схлынет. Или сразу на колени. А еще лучше горло самому себе вскрыть. Только если тебе туда надо, механик, чего ж ты это дело под орду подвел? Давно мог сходить в Стылую Морось. Я слышал, что сборщики и охотники заходят… на ее окраину.

– Я готовился туда пойти, – кивнул Пустой. – Но тут были светлые. Они что‑то знали про меня. Я даже думал, что я тоже светлый. Но скорее всего я не из них. Я знаю и другие языки, пусть даже они вертятся у меня в голове, как дожди без туч. Я пытался получить сведения у светлых. Теперь их нет, и меня ничто не держит.

– Орда так даже подгоняет, – прошелестел Коркин.

– И это тоже, – согласился Пустой. – К тому же о девчонке я узнал всего пару месяцев назад. Хотя пошел бы туда даже и без известий о ней. Я уже переговорил с выжившими лесовиками. Со мной пойдут все. Не все с большим желанием, но все с открытыми глазами. В самое пекло не потащу никого, безопасное местечко сыскать можно и в Стылой Мороси – оставлю там всякого, кто захочет. Вы тоже можете идти со мной. Считайте, что нанимаю вас на службу. Платить буду немного. Так же, как плачу Филиппу: монету в день. К этому добавьте оружие, патроны, которые после окончания похода останутся у каждого, кому я его дам. Еду. Но есть и кое‑что кроме денег. Мы будем вместе жить, может быть, вместе умирать. Это все, что я могу обещать. Но я никого не предаю и не обманываю. Если только болтать не люблю попусту.

– Это больше любой платы, – пробурчал отшельник.

– Руку тоже платить будешь по монете в день? – сдвинул брови Коркин.

– Нет, – сдержал усмешку Пустой, – зверю придется довольствоваться едой. Но все его подвиги, если таковые случатся, монетой отмечу.

– Что ж тогда? – Коркин растерянно взъерошил волосы. – Выбора ведь нет у нас никакого?

– Тогда, – Пустой окинул взглядом гостей, – перед тем как продолжить разговор, перед тем как я задам вам какие‑то вопросы, можете спросить меня сами.

– Что за отметка? – прищурился отшельник. – Что за отметка у тебя на груди, Пустой?

– Смотри. – Пустой распустил завязки рубахи и открыл мускулистую грудь. В центре грудины красовался круглый шрам. Он напоминал ожог, оставленный чем‑то вроде раскаленного среза стальной трубки. В центре белесого кружка красной точкой темнело зарубцевавшееся отверстие.

– Тогда я тоже пустой, – проскрипел отшельник и, поднявшись, распахнул плащ и задрал серую рубаху.

В центре его груди была точно такая же отметина.

– Или полупустой, – опустил рубаху отшельник.

08

К вечеру Филя едва стоял на ногах. К тому же к усталости добавилось смутное раздражение. Он, конечно, привык выполнять распоряжения Пустого беспрекословно и предпочитал не задавать лишних вопросов, но разве не тот же Пустой всегда говорил, что, каким бы делом ни занимался, должен понимать, что делаешь и чего хочешь добиться? Вот с этим‑то у Фили никак не складывалось. Вся та ясность, которая у него была в голове до последнего дня, окончательно затуманилась и исчезла. И к собственному раздражению, Филя был уверен, что единственным из оставшихся у Пустого лесовиков, которого беспокоило его будущее, был он один. Все прочие слепо полагались на то, что Пустой вытащит их из любой передряги.

Ну с Сишеком было просто – старик, как всегда, хотел заполучить глинку отборного пойла. Но остальные‑то должны были задуматься, что их ждет в Мороси? Хотя чего скрывать, это Пустой всегда смотрел вперед, а весь Поселок жил одним днем. Так и закончил. Чего ж удивляться короткой памяти односельчан? Растрепанный и суетливый Рой‑наг прежде всего думал о прощении за сон на вышке, хотя кто там не спал? И как не уснуть, если даже Хантик – старожил Гнилушки – не помнил, чтобы орда добиралась до здешних мест? Саму вышку на крыше мастерской все втихую считали блажью Пустого – другой вопрос, что имел механик право на блажь. Так вот, вовсе не блажью оказались его опасения.

Кто там еще пыхтел, кроме Фили, весь день? Хантик, Рашпик и Файк? Ну Хантик мог пыхтеть и лежа, с него б не убыло. Как к мастерской добежать – первым оказался, а вот поработать когда пришлось, тут же захромал так – хоть костыль ему выдавай. С другой стороны, да отлить на него с его хромотой. Подумаешь! Пусть в подвале корячится. Взялся укладывать барахло – укладывай, а Рашпик с Файком пусть таскают. Эта троица ясно о чем думала. В первую очередь, конечно, в живых остаться, а во вторую – приглядывала, где и что лежит, да запоминала, а может, и припрятывала кое‑что по ходу дела. Вот уж, наверное, сборщики локти кусали, что ворота закрыты: никак не набьешь мешочек да не оттащишь в прилесок. Хотя с этих станется и в окошко выбросить что поценнее. Ничего, если что и выбросят, Сишек увидит. На вышку старик лезть отказался, а так‑то ходил по крыше, смотрел по сторонам да зубами выстукивал от головной боли. Вот уж кому было все равно, останется он в живых или нет. С глинкой пойла и смерть в стойло. Интересно, почему Пустой приказал перетаскивать глинки с пойлом в последнюю очередь? Боится, что не только Сишек, но и остальные сборщики перепьются? Ну если только Хантик. Впрочем, разве кто‑то видел Хантика пьяным?

И что Пустой засел в своей каморке на полдня с этим долговязым Коркиным и стариком? Да еще и зверя этого с собой взяли. Как его зовут‑то? Рук? И этого зверя теперь кормить? Неужели никого, кроме самого Фили, не волнует главный вопрос: что будет потом? Что будет после того, как Пустой спрячется и переждет в Мороси эту ордынскую напасть?

Филя вздохнул и полез в карман за потертым листом пластика. Как‑то все дальше пойдет? Как сложится? И что будет с механиком, если он и впрямь перестанет быть пустым? Сишек как‑то брякнул в редкую минуту просветления, что нечего добра искать от добра. Вот очухался четыре года назад Пустой прозрачным, как лист теневика после желтого дождя, – и все, что потом на этом листе появилось, все было стараниями Сишека и добрых людей положено и закреплено; а ну как, если этот самый лист перевернуть, окажется, что Пустой – убийца и разбойник? Глаз‑то у него такой, что в самое нутро острит. Нет, пусть лучше Пустым и остается.

Филя тогда еще спросил у Сишека: а как же талант Пустого? Все говорят, что у Пустого талант к железкам да всяким механическим штуковинам, ну как, к примеру, у Хантика талант к трактирному промыслу: многие пытались, да только у хромого так все пошло, что и порядок держался, и денежка копилась. Сишек тогда долго скреб лоб, морщил курносый, в красных прожилках нос клубеньком, пока не выговорил уверенно: то все от базы. Там же база светлых неподалеку была. Вот от нее вся пакость. Тебя и меня не задевает, потому как у нас голова и так всякой ерундой занята, а Пустой – он и есть пустой. Голова‑то у него пустая была. Вот и налезло с этой базы в его голову всякого таланту.

Филе на тот разговор года на два меньше, чем теперь, было. Он долго потом головой тряс, подумывал, как бы так вытрясти из нее всю дурь, чтобы потом подойти к базе да наполнить пустую голову талантом. Понятно, что не вышло ничего, хотя тот же Пустой недолго держал Филю в качестве подавальщика ключей и уборщика – вскоре кое‑что поручать стал, а там и вовсе назначил главным помощником, правда, через каждые дней пять перед им же устроенными странными, но приятными выходными требовал с Фили отчета да вдалбливал, вдалбливал ему в голову, чтобы тот не зажрался да в крысу не превратился. Филя поначалу даже в зеркало смотрел, которое Пустой повесил возле душевой, – может, он и вправду постепенно в крысу начинает превращаться? Потом понял.
А с чего все началось? С того, что Филя один‑единственный во всем поселке мог по‑светлому говорить. Тянуло его к базе – близко не подходил: слышал разговоры, что, когда светлые только появились, когда база эта встала, словно ее с неба опустили, светлые вовсе никого не подпускали туда. Били любопытных молниями. Шарахнет такая – потом месяц будешь заикаться и в штаны ходить. О последнем Филя не сильно беспокоился, потому как штанов у него вовсе не было – так, рубаха до колен, а заикаться – так что с того? Можно было и позаикаться, лишь бы любопытство утолить: кто такие эти светлые, что они делают в своих блестящих домах‑коробочках, куда ездят на диковинной восьмиколесной машине, почему никогда не едят – съестным‑то ведь точно никогда не пахло от их базы. Вот и бродил Филя вокруг диковинных коробок да под ноги смотрел – когда и отыскать что удавалось, когда и светлого увидеть. А уж если кто из них говорить что начинал, Филя тут же каждый звук на язык клал. Укладывал и перекатывал его вдоль зубов, пропасть раз повторял, словно заклинание какое, думал, что сам светлым станет, если все, как они, делать будет. Год почти так ходил, даже зимой, когда ноги тряпьем перематывать приходилось. Отощал, как пес шелудивый сделался, но тут и начал понимать кое‑какие слова. Посчитал потом, когда Пустой первый раз на Филю глаз положил, что уже двести слов знает. Пустой тогда еще только затевал стройку, пойло у Сишека делал. Увидел в ладони Фили гайку‑семиклинку и вымолвил на ломаном еще тогда прилесном:

– Где взял?

А Филя возьми и ответь Пустому по‑светлому:

– У базы. Где взял, там больше нет.

Тут‑то Пустой глазищи свои и вытаращил. А то он раньше не замечал Филю, когда и сам ходил к базе и пытался говорить со светлыми. Неохотно они его привечали – смотрели как на приблуду какую паршивую. Это потом уже Пустой в доверие к ним вошел, когда кондиционер им отладил, топливохранилище отстроил.

– Откуда язык знаешь? – спросил.

– Выучил, – пробурчал Филя и перешел на привычный, прилесный: – Мало пока выучил. Двести слов всего. Ходил, смотрел, слушал. Думал. Запоминал.

– Зачем учил? – нахмурился Пустой.

– Интересно же, – пожал плечами Филя.

Тут его поганая жизнь и закончилась. Уже тем же вечером Филя получил новые штаны, имя Фил, которое вскоре выросло до Филиппа, и был определен на постой к Сишеку как помощник и приятель Пустого. А теперь все его благополучие, кажется, шло прахом.

Филя расправил скомканный листок пластика и вгляделся в ровные строчки, выведенные Пустым. Тот мог писать и по‑прилесному, и по‑светлому, и еще как‑то, чего Филя прочитать не мог и как были исписаны потолок и стены в комнате Пустого. Правда, по‑прилесному механик писал редко. На всю деревню грамоте был обучен только Хан‑тик да сам Филя – и то нахватался в последний год. Сборщики частенько приносили Пустому древние пластики с текстами. Платил он по монетке за лист, доплачивал сверху, чтобы не рвали листки на части, а сдавали целиком, но большого интереса не проявлял, даже морщился для вида. Зато уж потом, когда сборщики уходили, именно листки с буквами были у Пустого на первом месте. Филя, конечно, тоже стал листки теребить, да Пустой признался помощнику – мол, не знает, что посоветовать тому насчет грамоты. Языков, судя по всему, в старые времена в ходу хватало, оттого и буквы на листках разнились, а те листки, что совпадали с нынешним наречием, свидетельствовали о серьезных переменах в нынешнем прилесном говоре. Пустой так и сказал: «свидетельствовали». Филя тут же запомнил заковыристое слово, а для себя решил, что все равно будет учить алфавит собственного языка да разбирать листки, написанные на нем, а что непонятно, сверять у того же Хантика. Но прежде всего Филя взялся за язык светлых, тем более что и буквицы у них были проще, и слова он уже знал, да и листки, что Пустой приносил с базы, приятно было взять в руки. Вот и теперь Филя разбирал наставления механика на языке светлых и думал, что неплохо было бы поучить и тот язык, словами на котором Пустой пачкал стены.

На листке был выписан список имущества, которое следовало погрузить в машину светлых. Филя, конечно, сильно сомневался, что светлые всерьез поручили Пустому доставить их машину в Морось, – думал, что обязательно прилетят за ней или появятся из той пустоты, в которую они обратились, но думы думами, а указания Пустого следовало выполнять, и выполнять строго и по пунктам. Боеприпасы и запасы пищи Филя в специальные отсеки загрузил. Полноту баков и запасных канистр проверил, хотя опять же не понял, зачем им такой запас. Нужные запчасти и инструменты взял тоже, но, когда добрался до таких пунктов, как веревки, топоры, фольга, жесть, кислота в пластиковых бутылях, провода, лопаты, молотки, ключи, гвозди и винты, понял, что и во вторую ночь ему вряд ли удастся поспать больше пары часов. По всему выходило, что Пустой собрался строить мастерскую на новом месте, только никакого нового места ни вблизи, ни вдали Филя не знал, да и всерьез сомневался, что сможет уместить требуемое Пустым имущество в большой, но не безразмерной машине. Вдобавок в салоне должны были расположиться, считая самого Пустого и Филю, десять лесовиков, конечно, если причислять к последним Коркиного зверя. Кстати, что‑то они задержались в комнате у Пустого!

– Все. – В кладовую вошел Ройнаг, вытер со лба пот и окинул взглядом стеллажи, заваленные разным товаром, который сделал бы любого из жителей бывшей Гнилушки богачом. – Со второго яруса все перетащили. Хантик уже на обе ноги хромает. Сишек просил, когда глинки с пойлом будем носить, чтобы его позвали. А что? – Ройнаг выпрямился. – Я готов его подменить. Больше не усну!

– Глинки носить пока не будем, – отрезал Филя, опуская в ящик моток веревки. – А как будем, и без Сишека обойдемся. Сейчас на третьем ярусе начинайте с крайнего левого склада. Там гайки, болты, гвозди, мотки провода и прочее. Передай Хантику, чтобы все складывал аккуратно. Стеллажей в подвале предостаточно. Потом я открою второй склад. Там все запасы еды – для них стеллажи отдельно отмечены. Хантик знает. Надо еще за ночь снять лебедки, ветряк, станцию, топливо, баки для воды.

– Станцию? – разинул рот Ройнаг. – Да она не пролезет в подвал. И тяжелая она, сволочь.

– Разберем, – вздохнул Филя. – Вся ночь впереди.

– Филя, – Ройнаг поморщился, – зачем мы все это таскаем? Нет, я понимаю, что орда идет, так что ты думаешь, ордынцы не доберутся до подвала?

– Когда‑нибудь, может быть, и доберутся, – кивнул Филя. – Только подвал‑то глубиной в двадцать локтей. Так?

– Так, – согласился Ройнаг.

– И лестница над ним локтей в пятнадцать, так?

– Ага! – хмыкнул Ройнаг. – Только охота была ноги на лестнице ломать. Мы почти все в шахту опускаем. Цепляем мешок – лебедка работает. А внизу Хантик да Рашпик справляются. Проходы там, правда, узковаты. Толстый брюхом да задницей все углы посшибал. Изнылся весь.

– Все равно, – махнул рукой Филя. – Как закончите, заварим шахту на всех отводах, лестницу внизу и на марше запрем, а верхние люки тоже заварим. Еще и песок пустим.

– А как же открывать потом? – не понял Ройнаг.

– Зачем открывать‑то? – удивился Филя.

– Мы что, – Ройнаг нахмурился, неуверенно махнул рукой в сторону запада, – навсегда туда идем?

– Не знаю, – признался Филя и тут же добавил: – Но если вы не поторопитесь, мы и уйти не успеем.

Ройнаг побежал вниз, а Филя осторожно положил в ящик связку свечей и пару мотков стального тросика. Нет, точно Пустой собрался что‑то строить в Мороси. Но почему тогда столько важного оставляет в подвале, а берет какие‑то сомнительные вещи? Филя покачал головой и вновь обратился к листку. Все‑таки жаль, что не оказался Филя в свое время с пустой головой возле базы. Потому и понять Пустого теперь не может. Конечно, если механик что‑то затеял, сомневаться можно было, но только быстро и аккуратно выполняя его указания. Просто так набивать богатством странное помещение, которое Пустой почему‑то называл «бомбоубежище», механик бы не стал. Мальчишка бросил в ящик кирку и перевернул листок. В конце него было написано более крупными буквами:

«Филипп! Четыре больших ящика, которые я закрепил на крыше вездехода, набей лучшими глинками с самым крепким пойлом да переложи соломой, чтобы не побились. Потом закрой на замки, да еще забей гвоздями. Затем приготовь малый резак – когда все заварим, возьмем его с собой. Большой залей маслом, упакуй в пленку и вместе с канистрой топлива отвези в тайник, что в прилеске в двух сотнях шагов. Ты знаешь. Повезешь, как стемнеет, на тележке с широкими колесами, следа на проволочнике она не оставит и не застрянет. Сишек тебя в темноте не разглядит, да и не услышит. Он глуховат».

Внизу было приписано мелко:

«Вдруг придется возвращаться – как попадем в подвал? Листок сожги».

09

Солнце еще только начинало подкрашивать край небосвода, а Пустой уже вывел машину, которую он называл вездеход, из мастерской. Тут бы Коркину и рассмотреть ее вблизи, понюхать огромные, похожие на панцири лесных черепах колеса, потрогать серые, покатые борта, заглянуть в круглые окна, но осмотр чуда опять пришлось отложить. Рук уже сидел внутри вездехода, прижавшись к ногам отшельника, и весело свистел Коркину, которого успокаивало лишь одно: стоило ему подойти к старику, как ящер тут же возвращался к прежнему хозяину. Середину отсека вездехода занимали сундуки или, как говорил Пустой, ящики, которые были притянуты стальными лентами к скобам в полу, но места хватало и для ног, и для мешков, к тому же Сишек заботливо укрыл те же ящики толстым войлоком. Филя вымотался окончательно. Замученный хлопотами мальчишка через пару часов после полуночи уснул на ходу и едва не свалился с лестницы и разбил бы себе голову, если бы не отшельник. Старик поймал Филю на руки так мягко, что тот даже не проснулся. Коркин после этого обиделся на отшельника: еще бы, две мили его на себе тащил, хотя сам мог на отшельника взгромоздиться. А Филя как всхрапнул в полете, так и продолжал похрапывать. Файк с Рашпиком так и погрузили его в вездеход спящим. Пустой вышел из мастерской с резаком на плече предпоследним, поднял голову и крикнул Ройнагу, который сменил на крыше Сишека:
– Пошел дым?
Дым с северо‑востока шел еще со вчерашнего полудня. Народ степных сел уходил к северу и жег за собой степь. Теперь же Пустой ждал дымов со стороны брошенных жилищ – как сигнала о подходе орды.
– Только‑только! – заорал Ройнаг, почти свесившись над краем крыши со все той же чудной штукой возле глаз, которую, как успел уяснить Коркин, следовало называть биноклем. – Дальние села занялись. Скоро и до ближних доберутся.
– Доберутся, а там никого нет, – хихикнул Сишек, который, судя по всему, каким‑то чудом все‑таки сумел хлебнуть крепкого пойла. – Вот обозлятся.
– Быстро вниз! – крикнул Ройнагу Пустой и уже через минуту приложил резак к двери. Засверкал луч, зашипели, потекли капли металла. Коркин, который еще вчера на всякую мелочь смотрел как на чудо, теперь вглядывался в действия Пустого с интересом. Потом завертел головой, как вертел ею каждые пять минут долгие годы в родных местах. На горизонте поднимались едва различимые дымы.
– Зачем они так? – пробормотал недоуменно скорняк. – Почему жгут, почему убивают? В наших краях была маленькая орда – так редко кого убивала. Могли женщину забрать, еще что, но убивать… Даже поговорка такая была у разбойников: съел последнюю корову – забудь вкус сыра.
– Всех по себе меряют, – буркнул, залезая в вездеход, Ройнаг, – Я их язык знаю немного, побродил тут, за Мокрень заглядывал. Не так, как Файк, но знаю. Ну у Файка напарник был из ордынских, Морось его пожрала, да он и сам из ордынцев. Так ведь, Файк? Попадаются иногда в здешних местах выходцы с востока. Те, которым и самим невмоготу вся эта пакость стала. Или те, кого свои же наказали: уши отрезали, нос, еще что, да отпустили подыхать в степь. Так вот они все говорили, что ордынцы всех по себе меряют. А мерка‑то простая: оставишь хоть полростка в чужом доме, хоть семечко неподрубленное – вырастет из него твой враг пуще того, что ты рубил, не перерубил. Вот ты знал того ордынца, что пристрелил?
– Знал, – кивнул Коркин. – Он убивал меня, я чудом выжил.
– Ну вот, – пожал плечами Ройнаг. – Он тебя не добил – тем и поплатился.
– Так что, ничего поделать с этой ордой нельзя? – скорчил гримасу толстяк Рашпик.
– Жизнь покажет, – коротко бросил Пустой, сунул резак под сиденье и, ударив Коркина по плечу, махнул в сторону кабины: – Садись, Коркин, справа от меня. И приглядывайся, как я вездеходом управляю: вдруг пригодится.
Коркин оторопел, замешкался, но тут же собрался и бросился к передней двери. Дверь плавно защелкнулась за ним, подобрались и лепестки задних дверей. Пустой занял место в центре кабины, слева от него похрапывал Филя. Справа возле кресла, в которое с трепетом опустился Коркин, стояло ружье скорняка.
– Хорошее у тебя ружье, – сказал Пустой и включил что‑то перед собой, отчего весь черный скос от толстых стекол до его рук засверкал огнями, – Я подправил кое‑что в нем. Теперь гильзы не будут оставаться в патроннике. Магазин рассчитан на пять штук, больше не пихай: пружину заклинит. С чисткой и без меня справишься. Без ружья никуда. И таскать его за тебя никто не будет. Запасные магазины в подсумке. В желтых – мелкая картечь. В красных – вязаная. В черных – пули. Большие надежды у меня на твое ружье, Коркин. И на тебя. Ты уж не подведи нас, приятель.
Пустой смахнул со лба непослушную черную прядь, положил руки на торчащее у его ног из панели колесо и что‑то нажал ногами на полу. Вездеход заурчал, шевельнулся, рассекая утреннюю мглу, выбросил вперед полосы яркого света и медленно двинулся вперед, разворачиваясь на месте и направляясь в сторону узкой просеки в лесу, по которой, по словам того же Фили, светлые ездили осматривать границу Стылой Мороси.
– Двинулись! – восторженно заорали лесовики за спиной Коркина.
– Тихо, – обернулся Пустой и что‑то еще нажал на панели перед собой. Свет погас, стекла вездехода потемнели, а прямо за колесом, которое Пустой придерживал одной рукой, высветился овал, в котором Коркин тут же узнал дорогу. Только теперь она не была освещена ярким светом, а словно светилась сама.
– Так‑то будет лучше, – кивнул Пустой.
И в то же мгновение позади раздался страшный грохот. В ушах у Коркина зазвенело. Скорняк дернул головой вправо, ударился виском о стекло, уставился на Пустого.
Механик, остановив машину, рассматривал членов своего отряда. Вглядывался в каждого, не упустив никого. Морщился, словно в голове у него что‑то взорвалось секунду назад. Только взглянув каждому в глаза, открыл двери и встал на подножку. Коркин высунул голову наружу. Мастерской больше не было. Остался только первый этаж, а все, что находилось выше, представляло собой груду обломков, обрушившихся меж устоявших стальных балок, которые теперь оказались без перекрытий. В светлеющее небо поползли первые клубы дыма, над развалинами взметнулись языки пламени.
– Сколько добра пропало! – завопил мигом протрезвевший Сишек.
– Завалило, а не пропало, – закашлялся Хантик.
– Что это? – пробурчал проснувшийся Филя, обернулся, вскочил на подножку, – Что это?!
– Бабахнуло, – ощупывал уши Хантик, – Считая базу, во второй раз бабахнуло!
– Может, и не во второй, – процедил сквозь зубы Пустой.
Механик проговорил с Коркиным и отшельником половину дня. Филя пару раз всовывал в дверь озабоченную физиономию, но Пустой холодно отсылал его прочь. После того как отшельник показал Пустому шрам, тот замер, посидел минуту‑другую с закрытыми глазами, но, вместо того чтобы спрашивать о чем‑то гостей, вновь заговорил сам. Медленно и глуховато:
– Как вы знаете, вся эта земля называется Разгон. От горизонта и до другого горизонта, если идти, идти и идти и никуда не сворачивать, пока не упрешься в заднюю стенку собственного дома, если ты уходил от передней стены. Я не знаю точно, верны ли старые карты, но, судя по всему, та часть суши, на которой мы находимся, велика. В какую сторону ни пойди, будешь добираться до ближайшего моря не меньше месяца. А к примеру, на восток – и года не хватит. Я не знаю точно, какие теперь народы живут в Разгоне, но все, кого я встречал, называют себя людьми и мне кажутся людьми, хотя что я могу сказать, если память моя коротка? По крайней мере, я почти такой же, как и любой лесовик, разве только чуть выше, чуть тоньше в кости, да глаз у меня шире, чем у прочих, но и таких, как я, отыскать несложно. Возьмите хотя бы Сишека – явно в молодости глазастым, пока от пойла не заплыл. То же самое могу сказать и о светлых. Они тоже не слишком отличаются от лесовиков или степняков и еще меньше отличаются от меня, но их глаза чуть шире расставлены, скулы приподняты, лбы чуть более округлы, но, с другой стороны, лбы степняков еще более чудны, чем у всех прочих. В Разгоне жили и живут люди. Они разные, но они все люди. Все они могут создавать семьи и рожать детей. Все это я нашел в тех текстах, что доставали для меня сборщики, узнал у тех редких стариков, что сохранили память и знания, если они у них были. Но никто из них не мог сказать мне, что теперь творится на просторах Разгона. Никто из них не мог сказать мне, что происходит с другой стороны планеты или даже через тысячу миль в любую сторону. Разгон погружен во тьму.
Пустой замолчал, а Коркин подумал, что вряд ли можно прийти к дому с другой стороны, если очень долго идти и идти в одну сторону. Мать, конечно, говорила ему, что земля, на которой он живет, подобна чешуйке на спине степного броненосца, который сворачивается в шар, едва завидит опасность, но ведь есть еще и моря? По ним Пустой тоже собирается ходить или без лодки никак не обойтись? И как же с тьмой, в которую вроде бы погружен Разгон? Солнце пока что всходит там, где ему положено, и не спешит, не опаздывает ни на минуту.
– А когда‑то Разгон погрузился во тьму и наяву, – продолжил рассказывать Пустой. – Много лет назад, когда на этой земле были и города, и большие села, и фонари горели не только на базе светлых и в нашем Поселке, а у каждого дома, началась война. Не такая, какая бывает, когда идет орда. Страшнее, много страшнее. Война, в которой гибли не тысячи людей, и даже не миллионы, а гибли почти все поголовно. Она терзала этот мир долго. Годы шли боевые действия, затем на годы над миром опускалась ночь, потому что лучи светила не могли проникнуть сквозь поднявшиеся тучи пепла. Потом, когда затянувшаяся зима отпускала землю, вновь начиналась война. Вот… – Пустой махнул рукой в сторону. – Гарь тому свидетельство. Некоторые части этого мира были выжжены так сильно, что не ожили и до сих пор. Но все закончилось. Или нечем уже стало воевать. Или некому. Разгон забыл о том, чем он был. Города превратились в села и деревеньки, которые населяли потомки выживших. Среди них было много несчастных, страдающих различными врожденными уродствами, но они выживали хуже прочих, да и их гнали прочь, родители старались избавиться от калек. Так или иначе, жизнь продолжалась. Понемногу все начало налаживаться. В деревеньках появились старосты, священники, в селах вожаки или ватажники. История, судя по тем листкам, что мне удалось прочитать, начала повторяться. Но примерно тридцать‑тридцать пять лет назад пришла Стылая Морось.
Пустой замолчал, а Коркин оглянулся на прикрывшего глаза седого отшельника, который все еще не показывал второго лица, на раскинувшего лапы и вытянувшегося по полу Рука – и вспомнил рассказ матери. Когда пришла Стылая Морось, ей было тринадцать. Она жила в доме вместе с Коркиным дедом, бабкой и двумя его дядьями – ее братьями, которые были старше ее. Тогда об орде еще и не слышали. Ни о большой, ни о малой. По степи бродили ватажники, которые раз в три месяца забирали у каждой семьи десятую часть от всего. Женщин не трогали, но звали в ватагу братьев. Дед не пускал их. Но старший однажды ушел сам. Ушел и словно пропал. А потом случилось страшное. Как‑то рано утром небо на западе посветлело. Не так, как бывает в знойный летний полдень, и не так, как бывает зимой, когда степь покрывает снег и небо кажется белым. Оно словно исчезло. Матери показалось, что там, у горизонта, открылась бездна. Она не была ни черной, ни белой. Она вообще не была.
Мать замерла в оцепенении, а дед выскочил на улицу с Ружьем, поднес его к плечу и замер, словно оттуда, с запада, Должен был прибежать страшный огромный зверь. А через несколько минут бездна исчезла. Горизонт помутнел, вдалеке заклубились тучи и поползли на восток. Они ползли три дня, пока не закрыли все небо от горизонта до горизонта И все это время над степью не было даже слабого ветерка. А началась морось. Дождь не шел, но все становилось липким. Таким липким, словно с неба летела невидимая паутина. Она ложилась на лицо, на руки, на одежду, на траву. Коровы переставали пастись, на воде появлялась пленка, словно кто‑то плеснул в источник грязного топленого сала. И пришел страх. Он таился в каждой тени, в каждой ложбине. Неделю вся семья сидела под крышей. Бабка Коркина молилась, дед вместе со вторым сыном поил коров из колодца и скармливал им то сено, что было приготовлено на зиму, а мать Коркина стояла дозором на стене дома и смотрела во мглу. Все кончилось через неделю. Что‑то произошло на западе. Она так и не поняла что, но оттуда поползли нормальные тучи и поднялся ветер. Потом хлынул дождь, который зарядил на неделю и все‑таки смыл всю эту липкость и весь страх, а когда дождь кончился, на ближнем холме показался старший брат матери Коркина. Он был испуган и вымотан. Одежда на его плечах расползлась, лопнула по швам. Рукава и грудь брата были вымазаны в крови. Дед вместе с младшим сыном побежали ему навстречу, обняли и привели в дом. Он не мог говорить, только трясся и шептал что‑то неразличимое, похожее на слова: «Не я, не я, не я». Бабка раздела его и подозвала деда. На теле старшего сына не нашлось ни одной раны. Дед наклонился над ним и, встряхнув его за плечи, потребовал объяснений. И тут старший брат матери Коркина изменился. Лицо его расплавилось, превратилось в маску. Руки и плечи набухли, как у брошенного в степи трупа, а пальцы превратились в когти, которые пронзили деда насквозь. Бабка закричала, но ее крик оборвался в ту же минуту. Мать метнулась к выходу и осталась жива только потому, что зверь, в которого превратился ее брат, занялся ее вторым братом. Когда зверь вышел из дома, она стояла на стене и сжимала ружье. Зверь засмеялся, как человек, и пошел на нее. И она выстрелила. Один раз. Истратила один патрон из обоймы, в которой всего было пять. Выстрел снес зверю голову. Но на землю упало тело брата.
– Тридцать пять лет назад, – повторил Пустой, – Но кое‑кто из стариков говорил, что за год или за два до Стылой Мороси пришли аху. Они были похожи на людей. Скорее всего, они и были людьми, но каким‑то дальним, неизвестным народом. Никто не знает, откуда они пришли. У них была смуглая кожа. Узкие подбородки. Широкие скулы. Большие глаза. Чуть выдающиеся вперед лбы. Они были добры, нанимали на работу лесовиков. А потом вроде бы исчезли. Нанятые ими лесовики что‑то строили там, – Пустой махнул рукой в сторону Стылой Мороси, – но их стройка, похоже, закончилась бедой. Той самой бедой. Именно аху сотворили Стылую Морось. Или распахнули для нее ворота. Так мне кажется. Потом, когда началась Стылая Морось, аху вновь появились, они мелькали среди людей. Они бежали прочь так же, как и все те, кому удалось выбраться живыми оттуда. Их убивали, потому что уже тогда многие считали, что именно они принесли беду на эту землю, и аху быстро исчезли. Растворились. Среди лесовиков ходили слухи, что аху могут обращаться деревьями, зверями, даже обычными людьми. Но мы, может быть, не узнали бы ничего ни об аху, ни о Стылой Мороси, если бы не светлые. Они появились здесь уже после того, как случилась беда. Никто не может сказать когда. Два года назад я успел переговорить перед его смертью с одним лесовиком, который был свидетелем начала Стылой Мороси. Он рассказал, что, когда небо исчезло и наступила тишина, а потом все вокруг покрылось невидимой паутиной, мимо их дома бежали все – и звери, и птицы, и гады, и люди, и аху, которые бросили и свои машины, и оружие там, на западе, а потом начался ужас. Беспричинный, невыносимый ужас, для описания которого у старика не нашлось слов. Он не помнил, что было потом. Он не помнил, сколько прошло дней. Может быть, лет. Он сказал, что восходы и заходы солнца мелькали Для него, как взмахи крыльев птицы. Он видел чудовищ и был уверен, что пожран ими, и пожран не один раз. Он пришел в себя там. – Пустой вновь махнул рукой в сторону Стылой Мороси. – Там, на границе. Он не помнил, как он туда попал. Тогда еще не было ограды. Ее строили неизвестные. Старик говорил, что вокруг была все та же паутина, но Уже слабее. И ужас был чуть слабее. Он рвал сердце, но не лишал сознания. Через лес ползли странные машины, которые все сжигали перед собой. И были эти неизвестные людьми, которых потом назвали светлыми. Они появлялись из ниоткуда и исчезали в никуда. Наверное, точно так же, как тогда, на нашей крыше. Они строили ограждение. Они запирали Стылую Морось в ее границах. И они заперли ее. И постепенно ужас за ее границами рассеялся.
– Но как они определили, где граница? – хрипло спросил Коркин. – Ужас был везде. За сотни миль отсюда моя мать испытала его сполна!
– Границей стала линия, за которой машины переставали их слушаться, – ответил Пустой, – Это все, что мне удалось узнать у светлых. Они не слишком охотно идут на контакт. Они ничего не смогли сделать с Моросью и, судя по всему, очень уязвлены этим. Их исследования прекращены. Думаю, только поэтому они обратились ко мне. Для них это просто забава. Забава от бессилия. Не верю, что их слишком уж занимает возможность сделать так, чтобы их машина обходилась без электроники. То есть без той силы, что освещает… освещала улицы Поселка. Они могли бы справиться с этим и без меня.
Пустой помолчал недолго, посмотрел в окно.
– Светлые замкнули Стылую Морось в кольцо. Якобы обнаружили, что металлический экран позволяет исключить… помехи в работе их аппаратуры, и окружили Стылую Морось экранирующим кольцом. Оградой. За ней светлые бессильны. Их машины не действуют там и теперь. Или действуют не везде. Хотя краем уха я иногда улавливал их разговоры между собой. Они обсуждали глаз Стылой Мороси, ее центр, где все иначе… Там у них база, туда, получается, я должен отогнать вездеход. Впрочем, я не уверен ни в их словах, ни даже в силе их ограды. Думаю, что та пакость, что угнездилась за нею, просто сама по себе осела в собственных границах. А ограда – это так. Баловство.
– А откуда взялись светлые? – нарушил затянувшееся молчание Коркин.
– Не знаю, – качнул головой Пустой.
– Ничего не смогли сделать с Моросью? – с усмешкой протянул отшельник, – А побороться с зимой они не пробовали? А солнце остановить в зените? Я не горю желанием отправиться в Стылую Морось. Я не помню своего детства и юности, но то, что помню, хочу забыть. Я был там. И бежал оттуда вместе с прочими. И для меня это бегство затянулось на ужасные годы, которые промелькнули, как взмахи крыльев. Только здесь это была паутина, а там это была стена. И сквозь эту стену на нас глядели страшные призраки. К счастью, для меня самое страшное осталось только сном. Но мне достаточно и сна. Нет, я больше не хочу туда.
– Я и не зову туда никого, – пожал плечами Пустой, – Но сам я пойду туда. Хотя тебя, Коркин, просил бы пойти со мной. Те сборщики и охотники, что отваживаются прогуляться по окраинам Мороси, говорят, что такое ружье, как у тебя, многим бы из погибших в Мороси спасло жизнь. Там трудно.
– Зачем тебе туда, механик? – робея, спросил Коркин. – А если ты не найдешь той девчонки, не избавишься от собственной пустоты? Я слышал, что страшная Морось поделена еще более страшными пленками, как стенами, на кольца, и через их границы не всякий человек может пройти и остаться живым. Я знаю, что завтра придет орда, но в Мороси может оказаться еще труднее, еще хуже, чем под клинками орды. У тебя есть эта машина. Ты мог бы уйти через Гарь. Уйти на север, куда ушли селяне. Зачем тебе Морось? Забудь ты о светлых, они мне не понравились. Им нельзя верить.
– Через Гарь уйти нельзя, – задумался Пустой, – Ближе к ее центру земля отравлена так сильно, что даже теперь, через много лет, появиться там – значит умереть. Даже светлые проводили ограду через Гарь только машинами без людей, хотя их ограда не задевала центра Гари. Можно уйти на север, но нельзя уйти от судьбы. Но дело даже не в этом. Там, в Мороси, – не просто часть меня. Я как‑то связан с этой бедой. Не только тем, что там прячется или живет загадочный для меня человек. Не могу объяснить как, но связан. Мне тоже не нравятся светлые. Они относятся ко всем чужим как к мусору, как к крысам. И, даже обратившись ко мне за помощью, вели себя так, будто делают мне одолжение.
– Еще бы не одолжение, – закашлялся старик. – Считай, подарили машину! Дали покататься.
– Оставили, – нахмурился Пустой, – но могут забрать ее в любую минуту. Но для нас она очень кстати.
– И ты надеешься, что ее не заберут? – скривил губы старик, – Послушай, хозяин, а обеды в твоем доме такие же вкусные, как и завтраки?
– Увидишь, – прикрыл на мгновение глаза Пустой, – Если захочешь. Светлые не заберут машину. Думаю, что они рассчитывают, что я воспользуюсь ею. Светлые ничего не делают просто так. Я нашел в машине приборы, которые записывают все, что будет происходить в ее кабине, в ее салоне и на ее панели. И они были надежно экранированы. Думаю, что даже от действия Мороси.
– Как это… записывают? – не понял Коркин.
– Я покажу после, – ответил Пустой и посмотрел на старика. – Если твой отшельник и в самом деле откажется идти в Морось.
– Чего я там забыл? – сморщил нос старик, – Я спрячусь в свою нору и переживу еще десять таких орд. Валенок, по крайней мере, Коркин мне надарил на пять лет вперед. Ты лучше скажи, Пустой, чего тебе там все‑таки нужно? Я ж ведь тоже, считай, беспамятный, но меня туда никакие посулы вернуть память не затянут. Я и так‑то живу, словно из обморока вычухиваюсь. А девчонка? Что тебе девчонка, о которой ты ничего не помнишь? А вдруг она случайная девка с отвратительным характером? Вдруг ты нашел ее картинку на помойке? Ветром ее туда принесло! Ты тут, Пустой, как пес в мясной лавке – сдается мне, что ты и в любом другом месте такую же мастерскую возвел бы. Может быть, пройти тебе по краешку Мороси, да на другую сторону, и там в тихом месте… Ну не за бабой же идти в самое пекло!
– За бабой? – задумался Пустой. – За девчонкой, отшельник. Хотя она могла бы уже стать и… бабой. Я не знаю, может быть, у нее и в самом деле отвратительный характер и картинка ее у меня случайно. Вот скажи мне, Коркин, ты ведь беспамятством не страдаешь. У тебя девчонка есть? Или была?
– Сестра была, – замялся Коркин, – Нет ее. Орда ее увела и погубила, скорее всего. Давно.
– А будь она жива? – безжалостно уставился ему в глаза Пустой. – Будь она жива и знай ты, что она там? Ладно, не скрипи зубами. Я вижу, легко тебе, – повернулся он к отшельнику, – Легко тебе не помнить. А мне трудно.
Он поднялся, пошел к ящику, на котором лежали войлочный сверток и странный мешок, покрытый карманами и застежками.
– Вот, – повел рукой вокруг себя Пустой, остановившись посредине комнаты. – Ты, отшельник, не хочешь прошлого вспоминать, а для меня оно словно часть меня. Оно – мой скелет, которого я не вижу, но чувствую. Я свое прошлое из памяти своей мертвой по крупицам выцарапываю. Исписал все стены. Записывал все слова, что приходили мне в голову. Все, что всплывало у меня в голове на том языке, которого никто не знает, кроме меня. Но все эти слова словно камни, из которых был когда‑то построен дом. Тот, кто его не видел, никогда его не восстановит, а я не могу вспомнить, как он выглядел. Правда, одно слово знают и здесь. Бирту!
Пустой ткнул пальцем в слово, выделенное темной рамкой.
– Это там. Почти в центре Мороси. Никто не видел этого места, много лет уже не видел, но многие говорят о нем. И я что‑то должен знать об этом месте, если я помню это слово. А вот видение, которое преследует меня ночами.
Пустой коснулся рисунка на стене, и Коркин приподнялся, чтобы рассмотреть его. Там был грубо обозначен контур, силуэт странного человека. Плечи его были не просто широки, а раздуты, а кисти чудовищных рук обращены в свисающие до колен клинки. Задрожал Коркин, как рассмотрел рисунок. Лоб его покрылся бисером пота, руки затряслись, хрип забурлил в горле.
– Я иду с тобой, Пустой, – чужим голосом произнес скорняк, – Такая же тварь убила, еще до моего рождения Убила всю мою семью. Всех, кроме матери. Она и пристрелила ее из этого ружья! Но она… – Пустой нервно сглотнул, – Эта тварь была как болезнь. Она пришла в теле моего Дяди и оставила это тело, когда он был убит.
– Все как в густом тумане, – скрипнул зубами Пустой. – Не вижу почти ничего, только случайные черты, звуки, запахи. Но у меня есть не только слова и видения. Кое‑что было у меня при себе, когда меня нашел Сишек. Не только картинка. И кое‑что, отшельник, я хотел бы показать именно тебе.
Пустой подхватил мешок, сверток, положил все это на стол. Распустил шнуровку, рывком расправил горловину.
– Вот, – На стол лег кусочек пластика. – У меня есть довольно много предметов из моего прошлого, но я покажу самое важное.
Коркин потянулся к пластику, перевернул его. С исцарапанной, потертой картинки на него смотрела девчонка. Светловолосая, задорная, красивая.
– Вот она какая? – протянул старик, – На дочь непохожа. Нет ни одной твоей черты, Пустой. Но хороша. Глазастая! Говоришь, что она в Мороси?
– Надеюсь, – убрал картинку Пустой, – Один сборщик видел ее у старика, что живет на окраине Мороси. Она повзрослела, но все еще похожа сама на себя. Такую не спутаешь, как он сам сказал. Так что, – механик повернулся к отшельнику, – в Морось не только ходят, там и живут.
– Это все? – с ухмылкой спросил отшельник.
– Нет, – убрал картинку Пустой, – Но сначала я покажу еще кое‑что. Это я нашел здесь. Вчера ночью. На базе светлых. Вот, Коркин это видел. Если, конечно, способен был видеть что‑то после резни в Поселке.
Пустой положил на стол яркий лист пластика. Коркин нервно сглотнул. Это тоже была картинка с изображением женщины, но женщины взрослой, лет двадцати – двадцати трех. Она была совершенна. Коркин не так часто видел женщин, но он сразу понял, что перед ним красавица. Даже на картинке она казалась притягательной и зовущей. Вдобавок она была почти обнажена. Восхитительное тело обволакивала полупрозрачная сетка.
– Светлая? – удивился отшельник.
– Не знаю, – спрятал картинку Пустой, – Я не успел спросить об этом, картинка была обнаружена уже после того, как светлые исчезли. Там есть и еще… похожие. Но она была только на одной. Я не знаю, как ее зовут, но я ее знаю. Я определенно был с нею знаком. Раньше знаком – до того, как потерял память.
– Да, – зевнул отшельник, – Достаточная причина, чтобы лезть в кучу дерьма. Будь я помоложе, тоже полез бы. За такой можно. Только как связать вторую картинку и Морось?
– Светлые занимаются Моросью, – уверенно сказал Пустой. – В центре Мороси у них база. Это совершенно точно. Они меня туда позвали. Не уверен, что я отгоню туда машину, но сам я туда доберусь точно. И если они мне не ответили здесь, ответят там.
– Ответят, – хмыкнул отшельник. – Так ответят, что не унесешь. Дергают они тебя, как мне кажется, за ниточки. Ну чисто как рыбак над ручьем вешает червяка и дергает за бечеву, чтобы крупная рыба прыгнула за лакомством и на крючок насадилась. А может, ты и есть рыба, Пустой? А эта, на картинке, что ты спрятал, – червячок. А?
– Как тебя зовут? – спросил старика Пустой.
– Я не помню имени, – развел тот руками, – Коркин зовет меня отшельником.
– Откуда у тебя меч? – прищурился Пустой.
– Не знаю, – с таким же недоумением ответил отшельник.
– А откуда у тебя умение? – не отставал Пустой, – Не может быть, чтобы ты нашел этот меч вместе с умением!
– Не помню, – расплылся в улыбке отшельник и постучал себя по груди, – Я тоже пустой.
– Или полупустой, – кивнул Пустой и вдруг раскатал войлочный сверток.
Необычный, удивительный меч сверкнул в падающем через окно луче солнца, как осколок стекла. И Пустой сделал несколько плавных движений и замер, почти коснувшись острием переносицы отшельника. Тот отшатнулся, захрипел и начал меняться. То, что Коркин видел только мельком в просвете вечно надвинутого капюшона, теперь происходило у него на глазах. Лоб старика чуть выдвинулся вперед, подбородок заострился, скулы раздались, и из побледневших на фоне смуглой кожи губ послышался низкий голос, который произнес несколько непонятных фраз.

10

Филю успокоил кусок лепешки с копченой олениной. Он бы так и стоял на подножке машины с разинутым ртом, но Пустой нырнул мимо него на центральное место и затянул помощника за пояс внутрь, а все понимающий Хантик сунул мальчишке в рот кусок лепешки. Конечно, горе от разрушения результатов долгого и тяжкого труда нельзя было восполнить лакомством, но Хантик, как и Пустой, знал: только работа отвлекает от горестных раздумий, а пережевывание тугих копченых волокон требовало немалого труда. Глотая слезы пополам с олениной, Филя посмотрел на Коркина, который ко всякой беде относился как к восходу и заходу солнца, потом перевел взгляд на Пустого, который словно и не был расстроен взрывом мастерской. Только губы его стали еще тоньше да глаза налились тьмой. Филя нечасто видел механика таким, не потому что у него до сего дня все получалось, а потому, что тот ни с кем не делился переживаниями, уходил в свою комнату, где часами иногда просиживал неподвижно, то стискивая голову ладонями, то соединяя пальцы. Порой Пустого настигали приступы боли, он опирался руками о стену, садился там, где стоял, и так скрипел зубами, что Филя готов был увидеть, как его благодетель обратится в чудовище, но все пока обходилось. Сишек как‑то, в редкую минуту трезвости, обмолвился, что, если бы всякий в Разгоне так переживал сделанную им пакость, мир никогда бы не покинул благословенную землю. Филя, конечно, не понял насчет пакости, потому как не замечал за Пустым ничего пакостного, а что касалось ватажников, которых тот порубил в первый год его пребывания в Гнилушке, так они‑то как раз пакостью и были. Те же рубцы на спине у Фили так и не рассосались полностью и вряд ли когда рассосутся, а за что ему доставалось, когда еще Пустого не было, когда он сам откликался на кличку Фи и ел то, на что и бродячая собака не посмотрит? За то самое – за нищету, за слабость, за бесполезность…
Машина медленно ползла по заросшему проселку. Лесовики в отсеке угрюмо молчали. Светлые редко выезжали к Стылой Мороси, Филя так и вовсе не мог припомнить, чтобы их вездеход куда‑нибудь отправлялся, кроме как до Поселка и обратно. Так и стоял на приколе между казармой и лабораторией, пока тот же Пустой не разговорил Вери‑Ка и не услышал от седого светлого жалобу на бесполезность техники. Впрочем, ездили светлые к Мороси или не ездили, но дорога в мелколесье еще угадывалась. Хантик говорил, что никто просеку в лесу не прорубал, пролетела какая‑то ерундовина размером с трех лопоухих Ройнагов, если связать их в пучок, распылила какую‑то гадость, а потом полосой шириной в двадцать шагов да на двадцать миль до самой ограды лес за неделю обратился в сухостой. А там уж хватило искры – выгорел шрамик в зарослях, и получилась дорога. Поначалу и сборщики, и охотники ее торили, а потом то один труп на ней нашли, то другой – так и вернулись добытчики на прежние тропы. Многим хотелось заполучить добытое в Мороси, да только не многим хватало смелости за ограду шагнуть. Куда как проще казалось пустить стрелу в спину да обобрать старателя.
Филя поежился. Несколько раз к Пустому приходили жители лесных деревенек. Поселковых они таились, прошмыгивали в мастерскую уже в сумерках, но в каморку к Пустому не поднимались: он их всегда ждал внизу. Там и происходил или разговор, или обмен, или какая покупка. Иногда Филя сталкивался с незнакомцами в проходе и всякий раз с трудом сдерживал дрожь. Он не встречал совсем уж переродков, о которых иногда вполголоса говорили сборщики, но и те врожденные увечья, что замечал глаз на лицах ближних лесовиков, спокойствия ему не добавляли.
– Этих людей следует жалеть, – объяснил ему как‑то механик. – Они обречены. Конечно, если их уродства не сгинут в потомках. Но дело ведь не только в рассеченных губах, в отсутствии нижней челюсти или нёба. И уж тем более Не в неправильных ушах, губах, носе, глазах. Почти все они постоянно испытывают физические неудобства и страдания, а некоторые так и постоянную боль. Подумай об этом. И не забывай о том, что «жалеть» не значит «не опасаться». И об этом подумай.
Филя думал постоянно. Особенно когда видел, какие диковины иногда приносят сборщики из Мороси. Некоторые из них, те, что побойчее, даже хвастались, что в Мороси какая железка за неделю в прах обращается, а какая хоть сто лет пролежит в воде – а все одно как новая будет. Мальчишка гладил стальные детали, удивлялся затейливому устройству странных механизмов и думал, что если те люди, которые могли изготовить подобные чудеса, были недостаточно мудры, чтобы уберечь Разгон от страшной беды, так чего тогда требовать от нынешних лесовиков?
Вездеход полз медленно. Вскоре солнце поднялось и стало светить странному разномастному отряду, забравшемуся в подарок светлых, в спину, отчего никак не удавалось разглядеть, стоит ли дым над разрушенной мастерской или нет. Впрочем, чему там было гореть‑то? Все более или менее ценное Филя собственноручно отправил в подвал. Пустой в итоге даже оставшиеся глинки велел туда спустить, циновки с полов собрать. Прошелся потом по каморкам, в этом Филя не сомневался. Тогда что там могло взорваться? Один раз Пустой, который поручал снаряжение патронов только Филе, показал ему, что будет, если он ненароком ударит по капсюлю или еще какую искру организует. Возле мастерской стояла ржавая железная бочка, в которой Сишек сжигал мусор. Пустой бросил на угли патрон, снаряженный картечью, и тут же затащил мальчишку за шиворот за угол. Бабахнуло так, что у Фили заложило уши, а бочка с одной стороны получила порцию свежих дыр. Филя урок усвоил хорошо, а потом и вовсе привык к взрывам, потому как Пустой начал выплавлять начинку из тяжелых железок, которые ему приносили сборщики и которые он называл «снаряды», и пробовал эту начинку, начиняя ею ружейные гильзы и испытывая их на стальных трубах разной толщины. Однако, подумалось Филе, и всей выплавленной Пустым взрывчатки не хватило бы, чтобы два этажа мастерской взлетели и сложились грудой обломков. Значит, бывает и другая взрывчатка? И кто же ее тогда заложил?
Филя вспомнил быстрый взгляд Пустого, который тот обратил на разместившийся в отсеке отряд, и обернулся сам. Неужели механик заподозрил кого‑то? Более или менее спокойными выглядели трое: Хантик, который, поместив под локоть темного молельного истукана, копался в своем мешке, дремлющий старик‑отшельник и свернувшийся у его ног Рук. Сишек крутил головой и раздувал ноздри, явно подумывая об очередном глотке чего‑нибудь покрепче. Файк, обхватив плечи руками и закрыв глаза, с трудом сдерживал дрожь. Рашпик вдвигал и выдвигал из ножен короткий нож и надувал щеки. Только Ройнаг храбрился. Он держал между ног не выданную Пустым, а собственную, добытую в Мороси трехстволку и, выпятив грудь, гладил ладонью цевье, замки, тяжелый приклад. Серьезнее оружие было только у Коркина. У Файка и Рашпика на груди висели обыкновенные дробовики, а Сишек вообще обошелся выточенным из обломка рессоры тесаком. Зато Хантик приготовился к войне обстоятельно. Филя точно помнил, что Пустой Хантика не вооружал, но из мешка у того торчали сразу две рукояти. Правда, к какому оружию они были приделаны, Филя так и не понял. Он сунулся к своему мешку, который или Сишек, или Хантик сунули под переднее сиденье, и с облегчением нащупал в нем пружинный самострел с запасом болтов и короткий дробовик. У Пустого было кое‑что и посерьезнее, но хранилось оно в отдельных отсеках.
– Файк, – с подозрением спросил Филя, – что трясешься? Никогда ведь еще не добирался с таким удобством до Мороси. Ни тебе опасностей, ни гнуса. Отдыхай.
– Он всегда трясется, сынок, – отозвался Хантик, – Морось всякого ломает, но первую пленку Файк хуже всех проходит. Откачивать его придется потом. Об этом все сборщики знают.
– Откачаем, – буркнул Рашпик, – Посмотрим, Хантик, как ты пройдешь первую пленку. Зато потом без Файка никуда. У него чутье!
– У меня тоже чутье, – проскрипел Хантик, – Как знал, что мастерская бабахнет. Вот словно задницу пекло. Усидеть не мог. Пустой! Это не ты ее приговорил?
– Нет, – отрезал Пустой.
– Ну не ты – значит, не ты, – согласился Хантик и опять вернулся к своему мешку, – И то правда – чего тебе ее Приговаривать? Орда пришла и ушла, так хоть вернуться было можно, а теперь‑то, если в пару рук, – развалину и за пару месяцев не разгребешь. А там ведь еще и твои люки да двери. Нет, удовольствие не для меня.
– Нечего там больше делать, – проворчал Сишек, – Вот прикинь, Хантик, кто будет мое пойло покупать? Народ вывели, все смысл потеряло. Ну поставишь ты трактир, и что? И истукана своего куда денешь? Теперь перед ним некому будет не только монетку оставить – ладони у груди соединить!
– Ничего, Сишек, – заскрипел Хантик, – Вернемся с тобой вдвоем, разгребем развалины. Я поставлю трактир, ты – бродильню. Буду покупать у тебя пойло, а ты будешь приходить ко мне его пить. Как думаешь, долго так протянем? И у кого барыш больше случится?
– По‑любому у тебя, Хантик, – хмыкнул Рашпик. – Это уж точно. Вот я всякий раз дивлюсь: вроде ты и не дуришь никого, и слово держишь, а монета все одно к тебе в прибыль сыплется. Как так?
– Истукан за него хлопочет, – отозвался Ройнаг, – А ты думаешь, чего он с собой его тащит? Другой бы на месте нового вырубил, а Хантик за старого держится.
– Дурак ты, Ройнаг, – пробурчал Хантик и погладил деревянную плашку, на которой едва были намечены линии глаз, носа, рта, сложенные ладони. – Нового вырубить легко, а кто его намаливать будет? Может, мы и живы только потому, что я эту деревяшку сберег?
– Мы живы потому, что Пустой мастерскую построил, – заметил Рашпик.
– Не обольщайся, – хмыкнул Хантик, – Слышал, что брат вождя кричал? Если Файк, конечно, правильно перевел. Ну так вроде и Ройнаг немного по‑ордынскому разумеет? В орду механика приглашал. Думаю, что насчет базы – ерунда. За Пустым орда шла. Он ведь, помнится, некогда посланников их подрубил? Ну и Поселок заодно подгребла под себя.
– А ты хотел, чтобы я кланялся им? – бросил через плечо механик.
– Уж не знаю, – проворчал Хантик, – а вот тому, что ни деток, ни жены не имею, радуюсь.
– Что же делать‑то? – встревожился Рашпик, – Орда ведь тогда за Пустым и в Морось пойдет. Может, нам разбежаться?
– Может быть, – отозвался механик, – Увидим. Впрочем, особо нетерпеливые могут разбегаться уже теперь.
– Погожу пока, – решил Рашпик, – Будет догонять – тогда и поговорим.
– Не догонит, – уверенно заявил Ройнаг. – Что там их лошади? Они еще на первой пленке завязнут. Я уж не говорю, что там дальше в Мороси на этот случай имеется. Опять же с нами Хантик с истуканом.
– На себя больше надейся, – заскрипел трактирщик. – Мы все дети одного бога. Не рассчитывай, что отец возьмет сторону одного из сыновей, если один будет убивать другого.
– А мне кажется, что бог уже взял сторону ордынцев, – вздохнул Рашпик.
– А мне кажется, что сторону светлых, – поморщился Сишек.
– Если возле дома трава в рост? – вдруг подал голос отшельник, – Если куры мертвы, собаки ушли в лес, кошаки не сидят на крыльце? Если крыша рухнула, не говорю уж вовсе сгорела, – что скажем о хозяине дома?
– О хозяине? – удивленно пожал плечами Ройнаг, – Нет в доме хозяина. Помер, ушел.
– Или пьян, – толкнул локтем Сишека Рашпик.
– Вот посмотри вокруг, – отшельник покосился в окно, за которым тянулся чахлый перелесок, – вспомни, что стало с Поселком, и ответь сам себе: есть бог на этой земле или нет его?
– Ерунду мелешь, старик, – обнажил в усмешке желтоватые зубы Хантик. – Люди – не трава и не куры, и бог – не скотник. Он тебя потом спросит, а покуда забавляйся.
– Потом и поговорим, – вновь прикрыл глаза отшельник и пробормотал чуть слышно: – А пока я, так и быть, позабавлюсь.
Филя не мог отвести от старика глаз. Что‑то переменилось в нем после того долгого разговора с Пустым. Перестал отшельник прятаться под капюшоном, перестал то и дело кривить губы в усмешке – и одновременно с этим наполнил самого себя каким‑то напряжением.
– Внимание! – Пустой остановил вездеход у серого валуна, который едва выглядывал из‑под кудрей мха. – Запоминаем правило, которое, надеюсь, поможет нам выжить. Пока мы в машине, слушаем меня или старшего, если я отошел. Но в любом случае кто‑то – я, Филипп или Коркин – должен оставаться за управлением машины. Нет меня – Филипп. Нету Филиппа – Коркин. Если уж и Коркина нет – тогда Хантик. Правило второе – двери в машине всегда закрыты. Надо войти‑выйти – старший открывает дверь и тут же ее закрывает. Если погрузка‑выгрузка – один сразу перебирается на крышу машины и смотрит по сторонам. Оружия из рук не выпускать. Понятно?
– Понятно, – буркнул Хантик, – а если по нужде отойти надо?
– Все так же, – ответил Пустой. – Филипп, действуй.
Пустой открыл левую дверь и выпрыгнул из машины.
– Ройнаг! – тут же заорал Филя, открывая заднюю дверь, – Наверх! У остальных есть пара минут. Коркин. Зверь твой убежит – никто ждать его не будет!
– Не убежит, – забеспокоился Коркин, – Филя, с кем это разговаривает Пустой?
Филя обернулся и в самом деле заметил, что возле Пустого, который отошел к валуну, как из‑под земли вырос невысокий, но крепкий широкоплечий человек. У него были крупные черты лица, разве только губы складывались в тонкую упрямую линию. На абсолютно лысой голове был повязан платок, на плече висело длинное причудливое ружье со сложными прицельными приспособлениями. На поясе поблескивал странный нож с зубчатой отсечкой напротив лезвия.
– Это Горник, – прошептал Филя. – Самый лучший охотник и сборщик в Мороси. Не слышал, что ли, о нем? Ну точно, он ведь валенки не носит. Да и в Поселке редкий гость. В мастерскую выбирался раз в месяц, не чаще, но если уж приносил что‑то, так приносил.
Пустой ударил Горника по плечу, тот кивнул, повернулся и словно растворился в невысоком, едва по грудь Пустому, кустарнике.
– По местам, – бросил механик, возвращаясь в кабину, окинул взглядом отсек, дождался, когда Хантик заберется внутрь, скользнет в люк Ройнаг, перевалится, пыхтя, через задние лепестки вездехода Рашпик, коснулся плеча мальчишки: – На будущее, Филипп. Орать не нужно. Ор действует только тогда, когда используется редко. Говори тихо. И чем тише будешь говорить, тем лучше тебя будут слушать. Понял?
– Понял, – прошептал Филя.
– Вот‑вот, – обиженно прогудел Ройнаг, – А то сразу: «Ройнаг! Наверх!» Не можешь забыть мне приклеенной тарелки?
– Давай, парень, – подтолкнул Филю Пустой, – До Мороси где‑то с миль пять. Кое‑что я тебе уже объяснял, садись за управление. Посмотрим, на что ты годен.
Филя с трепетом уселся на центральное кресло, нащупал ногой педали, которыми Пустой заменил сенсоры, вцепился в рулевое колесо.
– Спокойно, – ободрил его Пустой. – Двигатель не глушили? Не глушили. Ставь правую ногу на левую педаль. Про левую ногу вообще пока забудь. Теперь тяни колесо на себя. Слышишь щелчок? Переноси ногу с левой педали на правую и легонько дави. Давай‑давай, не стесняйся.
Филя надавил на стальной прямоугольник и почувствовал, как огромная машина оживает под ним. Восторг охватил мальчишку! Он нажал сильнее, и вездеход двинулся с места.
– Я не верю собственным глазам! – пролепетал Ройнаг за спиной мальчишки.
– Напрасно, – пресек развязный тон сборщика Пустой, – Хотя в Мороси, я слышал, разное бывает.
– Разное, – прошептал продолжающий дрожать Файк, – Часто глазам надо верить в последнюю очередь. Чего новенького сообщил Горник? Если, конечно, это не секрет.
– У Горника всегда одни секреты, – захихикал Хантик.
– Секреты есть у каждого, – согласился Пустой, продолжая следить за действиями Фили, – Но не в этот раз. Горник обошел все лесные деревни и заимки. Предупредил лесовиков. Они решили пережидать орду на окраине Мок‑ рени.
– В Морось, значит, не хотят? – растянул губы Хантик.
– Они привычны к ядовитому туману, а лошади ордынцев его не перенесут, – отрезал Пустой.
– Жаль, что я не привычен к ядовитому туману, – вздохнул Хантик, – А Горник что же?
Механик не ответил.
– Значит, все‑таки пойдет орда в Морось? – пробормотал вдруг Коркин.
– Думаю, да, – ответил Пустой.
– А какая она, Морось? – спросил Коркин.
– Глаза протри! – захрипел, забился в спазмах Файк. – Вон она. Перед тобой.

11

Филя остановил вездеход в полусотне шагов от ограды светлых. Коркин посмотрел на мальчишку, который судорожно тискал рулевое колесо и сдувал капли пота с верхней губы, открыл дверь и вслед за Пустым спрыгнул с подножки. Из‑под ног взметнулась серая пыль.
Вездеход замер на полосе безжизненной земли. Она тянулась вдоль леса и уходила за горизонт в обе стороны. По ее противоположному краю через каждые двадцать – тридцать шагов стояли металлические столбы. Высотой они вряд ли превышали десяток локтей и ничем не напоминали ни ограды, ни какого бы то ни было препятствия. Каждый столб заканчивался поперечиной, но все они были развернуты как попало – вдоль линии, под углом, поперек. Металл покрывала рыжими хлопьями ржавчина, на поперечинах развевались обрывки ветрослей.
– Не поднимай пыли, – предупредил Коркина Пустой, – Если на этой полосе ничего не выросло за тридцать пять лет, без яда тут не обошлось.
Коркин поправил подсумок с патронами, который съезжал с плеча, подумал, что надо будет как‑нибудь подвязать его к поясу, нащупал приклад ружья у правого бедра и вдруг понял, что перед ним в какой‑то полусотне шагов – Стылая Морось. Пригляделся и даже протер глаза, потому как за столбами тянулся обычный прилесок. Кое‑где торчали раскидистые дубовники, но между ними всюду, насколько хватало глаз, росли обычные кусты мелколесья. Только чуть дальше, милях в трех или четырех, все плыло, словно из белесого с зелеными прожилками ветрослей неба сам собой пылил дождь. Или стоял туман, поднимаясь до уровня облаков. Коркин оглянулся. Филя по‑прежнему сидел за управлением, на крыше вездехода стоял Рашпик, Сишек облегчался у заднего колеса.
– Ты смотри! – проворчал Сишек, завязывая штаны. – Все иглами усыпано. Знамо дело, ветросли‑то из Мороси плывут. Что же их тут никто не поднимает?
– Ничего не трогать! – предупредил Пустой, настроил какой‑то прибор на запястье, похожий на таймер Коркина, и пошел к столбам.
– Рыжий из Квашенки как‑то набрал тут игл, – подал голос с крыши вездехода Рашпик, – Говорили ему: ничего нельзя поднимать на полосе, тут даже зверье дохнет. А грибы и ягоды не стоит собирать ближе пары миль отсюда. Нет! Иглы хорошие, каленые. Жене отдал. А через месяц – ни жены, ни Рыжего, ни деток его. Словно порча какая напала!
– А я и не беру ничего, – поспешил объясниться Сишек, – Что теперь? Разуваться, перед тем как в машинку‑то вернуться?
– Нет, – отозвался от столбов Пустой, – Но в машину пока не лезь. По травке пройдешься полсотни шагов – потом залезешь. Коркин, тебя тоже касается. Рашпик! Оставайся на крыше, только сядь на ящик и держись за поручни. Филипп! Подавай на меня медленно!
Филя кивнул и двинул вперед вездеход. Коркин шел рядом с огромными колесами, которые приминали сухую землю, и думал, что, если орда захочет найти Пустого, затрудняться ей не придется. Вот он, след. А уж если вездеход по кустам двинется, так еще и просеку за собой оставит…
– Весна! – расплылся в улыбке Сишек, теребя в пальцах веточку кустарника. – Листочки молодые, липкие. Такие в брагу хорошо бросать. Дух от пойла будет стоять, как будто в траве перед покосом облегчиться присел.
Филя остановил вездеход у первого же дубовника. Коркин шагал по колее, оставленной колесами, и не мог отделаться от странного чувства, что его обманули. Чем отличался этот перелесок от того, что тянулся от Квашенки?
– Не работает. – Пустой щелкнул прибором, махнул рукой Рашпику, – Блокада светлых, перегнуть ее пополам. Слезай. По местам.
Коркин полез на правое сиденье.
– Внимание. – Пустой вновь сел за управление. – Машину без команды не покидать. Но если я дам команду, а задние двери не откроются, нужно будет потянуть вниз рычаг, который справа от двери. Понятно?
– Куда уж понятнее, – пробурчал Сишек.
– Теперь дальше. – Пустой опустил руку под сиденье и с усилием переключил там что‑то. Раздалось шипение, и крыша вездехода приподнялась на локоть вверх. Заблестели смазкой стальные трубы, повеяло запахом весенних листьев.
– Понятно? – Крыша легла на место, – Это на случай боя. Пока оружие держать в руках и на предохранителях. Дальше посмотрим. Вопросы есть?
– Есть, – подал вдруг голос покрытый каплями пота Файк.
– Давай, – скомандовал Пустой.
– Кто он? – спросил Файк, ткнув пальцем в отшельника. – Я всех знаю. Тебя, механик, знаю три года, как я к деревне этой прибился. С Рашпиком в Морось ходил. Ройнага знаю уже года три. Сишека знаю три года. Хантика, Филю. Валенки у Коркина беру уже года два, уж и зверь его примелькался, хотя такой пакости я даже в Мороси не встречал, а вот его, – Файк вновь показал на отшельника, – вижу в первый раз. Не нравится он мне. Какой‑то ненастоящий. Я даже имени его не знаю.
– Что тебя беспокоит, Файк? – спросил Пустой.
– Первая пленка! – процедил сквозь выбивающие дробь зубы Файк, – Думаешь, зря на ней положено оружие перематывать и руки буйным вязать? Ее все по‑разному переносят. Дальше труднее будет – это меня так на первой пленке корчит, прочие ее легче проходят, но каждый именно на первой пленке шкурку сбрасывает. У меня вон руки и ноги из суставов выскакивают! Я бы заранее хотел знать, что у отшельника под шкуркой. Не просто ж так он ни к одной деревне, ни к одной заимке не прибился. Как зовут тебя, старик? Кто ты?
– Кобба меня зовут, – ответил, почесывая Рука, отшельник. – Я – аху.
Коркин стиснул в руках цевье ружья.
Меч Пустого остановился в пальце от переносицы отшельника, и тот стал меняться. Только теперь Коркин смог рассмотреть то, что порой казалось ему видением, мелькнувшим в просвете капюшона. Отшельник не только изменился внешне – он словно помолодел. Теперь за столом сидел пожилой, но все еще крепкий и бодрый… нечеловек. Отличия были не так уж и велики: глаза, рот, нос, уши оставались там, где им и назначено человеческой природой, но вместе с тем в двух локтях от Коркина очутилось незнакомое, чужое существо. Скорняк еще пребывал в оцепенении, разглядывая смуглое и странное лицо, когда отшельник произнес низким голосом несколько непонятных фраз.
– Говорить по‑лесному можешь в этом облике? – спокойно, будто ничего не произошло, спросил Пустой, вновь заворачивая меч в войлок.
– Да, – ответил отшельник и после короткой паузы добавил: – Но в облике лесовика я не могу говорить на том языке, на котором приветствовал тебя, обладатель меча высшего мастера.
– Значит, память к тебе вернулась и ты не пустой более? – прищурился Пустой, садясь на прежнее место. Меч отшельника по‑прежнему лежал перед ним на столе.
– Начала возвращаться, – кивнул тот, – Все‑таки прошло тридцать пять лет. Выходит, что всему есть свой срок. Но я не пытался вернуть ее, как пытаешься ты. Просто жил. Возвращаться же она начала вместе с этим обликом, и я сдерживал его, как только мог.
– Почему? – спросил Пустой, – Ты не хочешь быть самим собой?
– Кем – самим собой? – скривил губы отшельник, – Ты знаешь, что говорят об аху в лесных деревнях? Ими пугают детей. Да любой охотник сочтет для себя подвигом убить аху. К тому же что я знал о самом себе? Я тридцать пять лет прожил в уверенности, что я – потерявший память старик. Да, нелюдимый, да, привыкший к одиночеству, но человек! А это лицо… поначалу, когда оно опережало мою память, я и сам пугался его. Думал, что жутко болен. Забился почти в нору. Год ни с кем не общался, кроме как со скорняком.
Коркин судорожно сглотнул.
– А твой меч? – не отставал Пустой. – Он не удивлял тебя?
– Нет, – пожал плечами отшельник, – Я частенько упражнялся с ним, думал, что до потери памяти был кем‑то вроде воина.
– А теперь? – спросил Пустой, – Что ты думаешь теперь?
– Теперь знаю, – отчеканил отшельник, – Я и был воином. Воином аху.
– Твое имя? – сузил взгляд Пустой.
– Кобба. – Коркин не мог отвести взгляда от лица отшельника. – Я один из стражей Бирту. Точнее, был им.
– Что ты помнишь о Бирту? – спросил Пустой, – Что ты знаешь о причинах возникновения Стылой Мороси? Или ты должен хранить секреты?
– Ничего не знаю, – ответил после некоторого раздумья Кобба, – И не знаю, должен ли я хранить секреты. Но если бы и был должен, то это никак бы меня не напрягло. Секреты мне неизвестны.
– Тогда расскажи все, что помнишь, – попросил Пустой.
И Кобба начал рассказ. Коркин все так же сидел рядом с ним, слушал низкий, как будто незнакомый, голос и никак не мог уловить смысла слов – настолько его завораживал сам голос отшельника. Тот говорил что‑то об очень далекой стране, в которой он был обычным воином, пока его и еще сотню аху, таких же, как он, не посадили в какую‑то машину и не доставили к крепости, которая называлась Бирту. Все, что им приходилось делать, – это охранять здание и всю территорию вокруг него. Кобба говорил о каких‑то ловушках, о минных полях, о ящерах, которые помогали им нести службу, а Коркин вспоминал рассказ матери о том, как она нашла Рука. Это было через полгода после гибели ее отца и братьев. Ящер пришел с запада. Мать еще жила одна и однажды услышала мычание коров и странный цокот. Она взяла ружье и пошла в ложбину. Там и увидела Рука. Он сидел на хвосте, смешно раскинув лапы, в десятке шагов от старшей коровы и щипал траву. Увидев мать, ящер растопырил ушки и захрюкал, отчетливо выговаривая: «Рук, Рук, Рук». Почему‑то она не испугалась зверя. Опустила ружье, подошла поближе и, протянув руку, коснулась его шеи. Ящер закрыл глаза и блаженно заурчал. Так и состоялось знакомство. Собаки у матери не было, но ящер оказался лучше собаки. Наверное, если бы не он, выжить ей было бы намного труднее. В одном ее ящер обманул: он не ел травы и неплохо обходился той живностью, что добывал для себя сам, что не исключало его пристрастия к тонким копченым косточкам. «Это что же получается, – удивленно подумал Коркин, – выходит, Рук старше меня самого?»
Кобба тем временем продолжал рассказ. Коркин понял, что многое пропустил, и со все большим интересом стал прислушиваться к словам отшельника. Тот говорил о секретности их задания. Командиры аху чего‑то боялись. Сразу после прибытия в Бирту каждому аху был выдан пленник. В течение суток аху должен был «стать».
– Что значит «стать»? – не понял Пустой.
– Все, – пожал плечами Кобба. – Лицо, тело, руки, ноги, волосы. Даже голос. Ты садишься напротив человека и становишься им. Это сложно, но этому учат. Нельзя стать Другим аху, но можно принять облик человека. Аху могут многое. Они сильнее человека, быстрее, может быть, даже Умнее. Аху живут дольше. Я хорошо менял тело. Я не могу объяснить, как это делается, но представь себе, что ты слышишь звук. И начинаешь его повторять голосом, пока твой голос и этот звук не сольются в унисон. Примерно так же происходит и с внешностью. Ты садишься напротив пленника и повторяешь его, пока не станешь таким, как он.
– А что потом делалось с пленниками? – спросил Пустой.
– Думаю, что их уничтожали, – качнул головой Кобба. – Зачем отпускать того, кто видел перемену аху? Но почти все пленники сходили с ума. Они уже не чувствовали смерти.
– И охрану Бирту вы несли в человеческом облике? – спросил Пустой.
– Да, – кивнул Кобба. – Там все были в человеческом облике. Все, кто работал в Бирту, и охранники. Все. Мы таились. Мы боялись тех, кого вы называете светлыми. Хотя тогда никто еще их не видел. Но они как‑то следили за Разгоном. Они даже пытались проникать и в мой мир. Поэтому и Бирту была выстроена как простой дом. Большой дом. Но мы жили вокруг в шатрах. Внешне мы были как одна из банд тех, кто пережил страшную войну. Вокруг лежали одни развалины. А потом все кончилось.
– Расскажи подробнее, – напрягся Пустой.
– Я стоял на страже недалеко от входа, – продолжал говорить Кобба, – Старший сказал, чтобы мы не вздумали дремать, что сегодня в крепости будет испытываться прибор, который делают ученые. Испытание было назначено на полдень. Ровно в полдень все и кончилось.
– Что кончилось? – не понял Пустой.
– Все, – нахмурился Кобба. – Небо исчезло над головой. Жуткий холод обрушился на Бирту. Инеем покрылись стены и башни. Здание исчезло, но потом появилось вновь. Время словно остановилось. Когда его не было, на его месте клубился туман. И в нем я увидел страшных воинов. Точно таких, каких ты нарисовал здесь, – Отшельник ткнул пальцем в один из рисунков на стене, – Только они были видениями. Я видел их тысячи. Они стояли рядами как раз там, где исчезло здание. А потом… потом я плохо помню. Появились какие‑то твари. Небо вернулось на место, но мы все – я, ребята, что стояли недалеко, – все были окутаны какой‑ то паутиной. А потом… Потом было что‑то страшное. Я помню, что нам пришлось сражаться, но с кем – не знаю. Помню, что отрядом из пяти или шести воинов мы попытались отступить от Бирту: там воцарилось что‑то ужасное. Это было подобно кошмару. Из нашего отряда я выжил один. Где‑то в пределах того, что теперь называют Стылой Моросью, меня задержали светлые. Что они делали со мной, я не знаю. Сколько времени я провел у них, я тоже не знаю. Память об этом вычеркнута из моей головы начисто. Я пришел в себя в Прилесье, хотя разве можно сказать так о человеке, который потерял память?
– О человеке? – не понял Коркин.
– Я думал, что я человек, – хмыкнул отшельник. – Мне даже кажется, что я и в самом деле стал человеком. Из оружия у меня остался только меч.
– Почему тебя не убили светлые? – спросил Пустой.
– Спрашивай у них, – развел руками Кобба, – Я удивляюсь уже и тому, что они приложили усилия, чтобы лишить меня памяти. Я же ничего не знал о том, что происходило в Бирту. А они даже не отобрали у меня меча. Впрочем, Коркин тоже его не заметил…
– Много там было… ученых? – спросил Пустой.
– Точно не скажу, – задумался Кобба, – Человек двадцать я мельком видел, они пытались выбраться из Бирту. Остальные исчезли. В том числе и ты.
– Я? – поразился Пустой.
– Ты или кто‑то очень похожий на тебя, – сказал Кобба. – Я видел ученых только издали. По имени знал только мастера Ала, хозяина твоего меча, потому что он руководил и охраной.
– Эти ученые… – Пустой помедлил, – Они все были аху в облике людей?
– Не знаю, – ответил Кобба, – Возможно, и аху, и обычными людьми. Отличить невозможно. Или я не знаю способа.
– Мастер Ал был в числе тех, кто пытался выбраться из Бирту? – спросил Пустой.
– Нет, – покачал головой Кобба. – Но те, кто пытался это сделать, были в крови. Они были ранены. Не думаю, что многим удалось выжить. Скорее всего, никому.
– Понятно.
Пустой помолчал, бросил взгляд на онемевшего Коркина, посмотрел на урчащего ящера.
– Этого ящера помнишь?
– Да, – кивнул Кобба, – Он был одним из двух десятков. Ящеры несли службу внутри здания. Туда нас не пускали. Этого звали Рук. Да его и теперь так зовут. Он умеет произносить свое имя. Считается, что ящеры неразумны, но они очень умны. Они надрессированы на охоту, на охрану, на почтовую службу, даже способны оказывать первую помощь при ранениях на поле боя. Очень дорогое животное. Тем более что оно живет столько же, сколько живет аху, – до ста пятидесяти лет. Это самка. Еще молодая. Она выбрала себе хорошего хозяина. Ящеры чувствуют людей. И аху. Она никогда не даст почесать себя плохому человеку. Или аху.
– Она выбрала не меня, а мою мать, – признался ошеломленный Коркин.
Рук присвистнул (или присвистнула), поднялась на лапы, шагнула к Коркину и блаженно положила ему голову на колени. Пустой улыбнулся. Первый раз улыбнулся в присутствии Коркина.
– Как далеко твоя земля? – спросил он Коббу.
– Очень далеко, – кивнул тот. – Другое небо. Другие звезды. Более длинные сутки. Там я был тяжелее. Другая планета. Но я не знаю, где моя земля. Мы добрались сюда быстро. Сели в обычный орбитальный летатель, которые используются на наших трассах, и были здесь примерно через три или четыре часа. Не знаю точно, мы спали. Окон в летателе нет. Я проявлял любопытство, но у нас не положено задавать вопросы. Потом уже один из моих товарищей осмелился спросить у мастера Ала, которая из звезд на небе наша планета, но получил ответ, чтобы он не тратил времени зря, и дополнительный наряд на пост. Все.
– У тебя нет даже предположений, чем занимались ученые в Бирту? – спросил Пустой.
– Не знаю, – признался Кобба, – Но, судя по всему, они открыли глинку, в которой скрывалась пропасть нечисти.
– Что это? – Пустой выложил на стол странный короткоствол.
Маленький, черный, непривычной формы.
– Не знаю, – покачал головой Кобба.
– Это?
На стол из мешка один за другим выкладывались странные и непривычные предметы. Что‑то Кобба опознавал, говорил, к примеру, веревка, но некоторые предметы, предназначение которых не мог угадать и Коркин, сопровождал пожиманием плеч. Его заинтересовала только крохотная пирамидка на цепочке. Две стороны у нее были зеленых оттенков, одна – черной, одна – белой.
– Это знак мастера Ала. Он никогда не расставался с ним, – сказал Кобба. – Носил его на груди. Но я не знаю, что он означает.
– Как выглядел мастер Ал? – спросил Пустой.
– Обычно, – пожал плечами Кобба. – Я не видел его в облике аху, но он был аху, я уверен. Выправка, строгость – все говорило за это. Да и его меч. Такой меч может быть только у самого высшего чина. Не думаю, что в моей стране наберется и десяток обладателей таких мечей. Как человек, он был невысок, худ, светловолос. На вид – молод.
– Что ты мне сказал, когда я показал тебе меч? – спросил Пустой.
– Я произнес тебе на языке аху слова присяги, – расправил плечи Кобба, – По‑лесному это прозвучит примерно так: «Я – сын и слуга твой, моя жизнь в твоей власти, мой меч не против твоего меча, а рядом с ним».
– И кому ты так должен салютовать? – нахмурился Пустой.
– Командирам, – пожал плечами Кобба, – Я рядовой, так что, считай, любому из них.
– А если такой командир прикажет тебе сражаться со мной? – спросил Пустой.
– Не знаю, что я буду делать, – признался Кобба.
– Ладно, – нахмурился Пустой и отчетливо произнес несколько слов на незнакомом языке. – Что я сейчас сказал?
– Ты сказал: «Не оскверняй уста поганым языком Жагата, сын Киссата».
– Что это значит? – спросил Пустой.
– Киссат – так называется моя планета, – ответил Кобба, – Там много стран, населенных аху, и только аху, но все вместе они называются Киссат. Что такое Жагат, я не знаю.
– Вот, – Пустой положил на стол чистый лист пластика и кусочек графита. – Напиши на своем языке первую фразу и вторую. И несколько слов, которые я продиктую. Мне хотелось бы узнать, на какой язык Разгона может оказаться похож твой язык, Кобба.
– Хорошо, – забрал механик исчерченный пластик через пять минут.
– Вряд ли ты найдешь здесь похожий язык, – скривил губы Кобба.
– Скорее всего, – нахмурился Пустой. – Но я же смог сказать фразу на твоем языке? Вот только откуда знаю ее, не помню. Неужели и мне придется ждать тридцать пять лет возвращения памяти? Ты можешь опять принять человеческий облик?
– Да, – кивнул Кобба. – Но я почти ничего не буду помнить из нашего разговора.
– Я буду помнить, – пообещал Пустой.
Кобба сплел пальцы, выставил перед собой руки и разом напряг все мышцы. Даже лицо его окаменело. Именно так он время от времени поступал и в своем логове, когда Коркин уговаривал его идти к Пустому, только подробностей скорняк не видел под драным плащом. Мышцы напряглись еще сильнее, морщины рассекли лоб Коббы трещинами, и вдруг лицо его поплыло, плечи опустились – и через мгновение перед Пустым и Коркиным вновь сидел отшельник.
– Я что‑то пропустил? – спросил он с подозрением.
– Я хочу взять тебя на службу, – ответил Пустой, отходя к ящику и снимая с него какую‑то штуковину вроде крохотной костровой треноги, – Буду платить одну монету в день, кормить, по возможности защищать от разных неприятностей.
– А делать‑то что надо? – спросил отшельник, торопливо пряча под плащ серый меч.
– Проводник мне нужен, помощник, советчик, – неторопливо перечислил Пустой и поставил на стол серый кусок пластика, – Ты только не дергайся раньше времени. Сейчас увидишь на этом пластике наш разговор с тобой, который ты пропустил. Не думай, это никакое не волшебство, а хитрая машина светлых. Я хочу, чтобы ты все увидел. Решение нужно принимать осознанно…
– Спокойно, – накрыл Пустой пальцы Фили ладонью. – Всем сохранять спокойствие!
– Аху? – вытаращил глаза Сишек и пересел через кресло от отшельника.
– Вот вам и ордынские гостинцы, – разинул рот Хантик и положил руку на оружейные рукояти.
– Я нанимаю на службу того, кого считаю нужным, – повысил голос Пустой, – Нам нужен проводник. Там, куда мы идем, из всех нас был только он. Повторяю, оружие держать на предохранителях, каждый следит прежде всего за собой. И это последний раз, когда мы обсуждаем наш поход без моей команды. Дальше – не потерплю. Высадить из машины смогу даже посреди пленки. Сейчас есть последняя возможность расстаться. Желающие получить расчет будут?
В отсеке повисла тишина.
– Кто уже проходил первую пленку, кроме Файка? – понизил тон Пустой.
– Я, – пробурчал Рашпик, косясь на отшельника.
– Я проходил, – откликнулся Ройнаг.
– По молодости бывало, – проскрипел Хантик. – Давно уже. Так это все пешком.
– А Файка так вообще всегда нести приходилось, – добавил Рашпик.
– Чего нам ждать? – спросил Пустой. – Рассказов слышал много, но все были разными. Чего нам ждать? Машина ведь может и отказать.
– Жди всего, – проскрипел Хантик, – Только уж имей в виду, Пустой, ни с одной пленкой не угадаешь, но первая – самая противная. Машина откажет – нужно выпрыгивать и идти в ту сторону, куда ехали. Обязательно наклоняться вперед, чтобы если упасть, так ползти правильно. Хватит уж тянуть, двинулись.
– Есть еще вопросы? – спросил Пустой.
– Ты сказал «не работает», – напомнил Коркин, – Там, У столбов. Что не работает? Что за блокада?
– Ограда не работает, – объяснил Пустой. – Блокады никакой нет. Не работала ограда никогда. Обманка. Просто железки, и все. Ничто не сдерживает Мороси. И не сдерживало.

12

Пролесок тянулся пару миль. Машина медленно ползла на запад, подминая под себя кусты. На второй миле справа и слева начали угадываться развалины. Филя оглянулся на бормотавших что‑то Ройнага и Рашпика и понял, что именно здесь поселковые сборщики копались чаще всего. Вроде уже и Стылая Морось, а на вид обычный лес.
– Тут тяжело железяки добывать, – проскрипел за спиной Хантик, – Почти все дома разрушены до основания. Зато уж покопаться если, обязательно что‑нибудь найдешь. Но костей много. Особенно если до подвалов добраться.
– Сильный взрыв был там, – махнул рукой в сторону Гари Пустой, – Взрывная волна шла сюда. Разброс обломков в какую сторону? Дома, наверное, все завалены на юг?
– Точно! – удивился Рашпик, – Если дом не очень большой, хоть сразу отмеряй к северу от груды и долбись в погреб едва ли не на чистом месте. Но все равно тяжело тут. Дальше надо идти. За первой пленкой уже интереснее. Там дома целее.
– Конечно, – кивнул Хантик, – только раньше первая пленка как раз проходила здесь, едва ли не вдоль столбов. Сползает она понемногу к центру Мороси, сползает. Но медленно.
– Стылая Морось уменьшается? – предположил Филя.
– Ага, – хмыкнул Хантик. – На три мили за тридцать лет. Сколько там она поперек?
– По‑разному, – откликнулся Пустой. – Со стороны гор доке, по равнине – расползлась, как масло по ткани. Средний поперечник – пятьсот миль. Расстояние до центра, выходит, где‑то миль двести – двести пятьдесят. Считай, Хантик, пленки‑то, как я понял, кольцами лежат?
– Миля за десять лет, – прикинул трактирщик, – Две с половиной тысячи лет получается? Не дождемся. А что там, в центре‑то?
– Бирту, – отозвался, лязгая зубами, Файк. – Все местные знают, что в центре – Бирту. Крепость такая. Или дом такой. И светлые там тоже есть. Недалеко там. Но никто туда не доходил. Только переродки, самые уроды из них, а это такая страсть… И то наверняка никому не известно. Ты хоть знаешь, Пустой, сколько до центра пленок нужно пересечь? Я был за четырьмя. А до четвертой и сотни миль не прошел. Месяц тогда в Мороси провел.
– Что ж тебя понесло‑то туда? – не понял Хантик.
– Не своими ногами шел, – пробурчал Файк. – Ватажник один узнал, что я с удачей под руку хожу, – хотел с другой стороны за меня ухватиться. Только я убежал от него. На четвертой пленке и убежал. На ней легко убежать. Она тяжелая, а я легкий.
– Филипп, – позвал Пустой, – следи за приборами. По‑моему, начинаются проблемы.
Филя уставился на панель вездехода. Его датчики словно сошли с ума. Судя по зигзагам цветных линий, охлаждение не работало, энергия была на нуле, топливо закончилось, тормоза отсутствовали. Окно пеленга вообще было черным.
– Света нет, – нахмурился Пустой, постучав пальцами по сенсорам, – Запомни, надо найти время и перебросить освещение мимо блока управления. Поставить тут какой‑нибудь тумблер, что ли. А то ночами будем как слепые Щенки. Все, что мы заменили механикой или простыми цепями, – все действует. Пока действует. Или экран помогает, или наводки не столь серьезны. Жаль, только два моста успели на механику перевести, без блока управления в грязь или в воду лучше не лезть. Но панель отключать пока не будем: вдруг запустится еще. А спутник‑то над Моросью вовсе не отзывается. Файк! – обернулся Пустой к сборщику, который тяжело дышал, уцепившись за стенные скобы,– слышал, что ватажников в Мороси полно, – за счет чего они живут?
– Полно не полно, а опасаться надо, – с усилием выговорил Файк, – Деревеньки есть. Говорят, что в развалинах Рода целые крепости устроили местные, и переродки, и прочие, почти нормальные, которые себя чистыми зовут, ну а ватажники щиплют понемногу то от тех, то от этих. Там даже рынок, говорят, есть, а где торговля, там и торговцы, а где торговцы, там и монетка. Только дело не в количестве народу между пленками. Дело в привычке. Люди ко всему привыкают. А уж всякая мерзость… При случае каждый ватажником стать может. Некоторые на дорогах сидят, плату за проход требуют, некоторые грабят и тех, кто ходит, и тех, кто требует. Хотя те, кто берется за разбой, кто не боится между пленками шастать, совсем без бога в голове. Ходят слушки, что такое себе позволяют… ордынцы ангелами покажутся. Да и крепкие уж очень. Особенно если из перерод‑ ков. Каждый десятка ордынцев стоит. И оружие у них есть. С другой стороны, и обычные селяне не подарок. Нас тут редко где жалуют. Мы тут вроде как стервятниками, падаль‑ щиками считаемся. Поэтому и далеко не ходим. За первой пленкой пасемся в основном – там почти нет никого. Сухо очень. Воды мало.
– Город, говоришь? – словно очнулся Сишек, – То есть что‑то вроде Поселка? А трактир‑то там есть?
– Доберись сначала до города, – просипел Файк, – Я в жизни бы туда не сунулся. Там и без нас есть кому развалины шерудить.
– Подожди! – не понял Хантик. – Ты что, Файк, будешь мне тренькать, что там, к центру Мороси, целый город сохранился? С трактирами и рынком? Ерунда. О развалинах слышал, о том, что народу там хватает, слышал, но чтобы городом народ по‑прежнему жил…
– Городом не городом, но народу там если и не пропасть, так очень много, – огрызнулся Файк, – Знающие люди говорили.
– Горазды все болтать попусту, – махнул рукой Хантик, – Вот чего не люблю, так болтовни. Город! Развалины – да, наверное, с полсотни каких‑нибудь ватаг, которые друг друга режут. Переродки по подвалам сидят. А то, что свет из твоей машины, Пустой, не бьет, так оно даже и лучше. Нечего нечисть всякую на свет манить. И что за спутник не отзывается? Опять, что ли, Горника будем ждать?
– Мы его пока и не ждали, – ответил Пустой. – Горник сам нас ждал у валуна. Но подождем и его после первой пленки. Кое‑кого навестим, а потом в условленном месте и подождем. А спутник – это такая машинка светлых, что летает в небе. Очень высоко. Ее и не разглядишь отсюда. Но приборы ее видят. Видели, точнее. Теперь – нет. Ни один прибор не откликается. А вот когда откликались, удалось нам через этот спутник посмотреть на Морось сверху. Так что кое‑что разглядели. Смутно, сквозь туман, но разглядели. Через пару миль после пленки начнутся холмы, а потом низменность чуть ли не на сто миль. В ее конце, перед увалами, что повыше ближних холмов, как раз и город. Сверху, правда, не разглядишь, живой он или мертвый.
– Так, может, у вас и карта есть? – выпучил глаза Сишек.
– Есть и карта, – кивнул Пустой и остановил вездеход, – Пусть и не всей Мороси… Светлые, правда, не знают, что мы с их спутника картинку сняли. Или им все равно.
Впереди стоял туман. Филя прищурился, силясь разглядеть что‑то, потом поднял взгляд и понял, что туман стоит стеной чуть ли не до неба.
– Что там? – спросил Пустой.
– Пленка это, – прохрипел Файк, доставая из‑за пазухи шнур, – Хантик, вяжи меня к скобам. Крепко! За руки и за ноги. Так, чтобы не распустить. Потом порежем шнуры, как выберемся. Я всякий раз запас с собой беру.
– Когда пешком идем с Файком, обязательно тройку собираем, – проговорил Рашпик и оглянулся на примолкшего Ройнага, – Ребят тех, правда, уже нет, с которыми я Файка таскал. Потом – да, без Файка не обойдешься. А тут вязать его надо, да и не просто так, а к жердине, да на плечи ее, а то погрызет всех. Просто зверем воет.
– Посмотрим, – оскалил зубы Файк, подставляя руки и ноги Хантику, – Потом посмотрим, что с тобой на других венках будет. Сколько ты проходил? Три? Четыре? Я слышал, что пятая, которая за городом перед увалами, по‑ страшнее этой будет. Вмиг в ледышку человека превращает!
– От кого ты слышал? – скривил губы Рашпик, – От Горника? Это он тебе сказал? А того, что он до Бирту добирался, не говорил? Нашел кого слушать. Если Горнику верить, он тут первый герой и главный охотник. Только один он всегда ходит. Не проверишь!
– Что там? – повторил вопрос Пустой. – Расстояние какое? О времени уж не спрашиваю, слышал про эти заморочки. Что с грунтом? Ямы? Овраги есть? Деревья толстые? Камни? Вдруг видимости не будет никакой?
– Насчет ям не знаю, – пробурчал Рашпик, – Оврагов нет. Такая же равнина, как и здесь. Она так до холмов и идет. И толстых деревьев нет, никаких деревьев нет. Ты оглянись, Пустой, вот эти кусты оттого и мелки, что, когда тут пленка стояла, ничего в ней не росло. Только они и вытянулись. А поближе к ограде уже и дубовники поднялись. Насчет расстояния тоже не скажу. Пытался я когда‑то с двумя приятелями тут померить расстояние. Обратно шли, тащили к тебе бухту провода. В ней две мили с лишком было, помнишь ведь? Ты еще свет тянул с базы тем проводом. Ну так поставили с той стороны козелки, зацепили конец и потащили с напарником через пленку. А один остался, чтобы узелок завязать, как мы тащить перестанем.
– Завязал? – не понял Сишек, который продолжал коситься на отшельника и на ящера.
– Ага! – хмыкнул Рашпик, – Не успел. Вся бухта размоталась, он так и побежал за концом провода, но упустил его. Пересек пленку. Сказал, что шагов сто, не больше, прошел, а потом еще полчаса ждал, когда мы из пленки с концом провода выберемся. Вот что мне тебе сказать насчет ширины пленки? Не угадаешь. А так‑то пакость эта самая пленка – как в паутине вывозишься, фу…
– Коркин, – обернулся к скорняку Пустой, – таймер твой в порядке. Заведи его, хочу засечь время, сколько первая пленка у нас займет. Всем остальным – оружие положите в большой ящик, что закреплен в центре. Ройнаг, ты как там проходил первую пленку?
– Легко, – усмехнулся сборщик.
– Сядь на ящик. Первую пленку пройдем без оружия. Не бойтесь, мы не пешком идем, снаружи стекла вездехода и пуля не возьмет, не то что стрела. Кто оружия убирать не хочет, могу привязать к стенам, как Файка. Всем все понятно?
Пустой выждал, когда в ящик ляжет последний ствол и Ройнаг торжественно усядется сверху. Члены небольшого отряда замерли, схватившись за скобы. Файк кусал губы. На лбу и щеках его висели крупные капли пота.
– Двинулись, – подсевшим голосом произнес Пустой.
Вездеход дрогнул, Филя ухватился за подлокотники, уперся ногами в моторный отсек и уставился на приближающуюся стену тумана. Она и в самом деле напоминала пленку. Похоже было, будто Сишек замыслил очередную бродильню, настругал сладкого корня, насыпал ореховой муки, бросил кислых ягод и прикрыл яму серой пленкой, которая теперь колыхалась от поднимающихся со дна ямы пузырей. Только какой‑то гигант увеличил Сишекову пленку в тысячи раз да и взметнул ее на пути вездехода до самого неба.
Вездеход проехал остаток расстояния и медленно коснулся носом края пленки. Она натянулась, подалась вперед, отклонилась на локоть, на два, на пять, а потом вдруг лопнула и потекла, побежала по стеклам вездехода каплями и паутиной. Стылая Морось.
Филя не сразу понял, что с ним происходит. Сначала он услышал хрип Файка. Оглянулся, увидел что‑то страшное, отчего зажмурил глаза, но в последнее мгновение успел разглядеть белые, испуганные лица спутников, странные, изломанные суставы Файка и силуэт лежавшего ничком на полу Хантика. Потом Морось проникла внутрь кабины. Капли и паутина оказались на приборной панели, на руках, на ресницах, на лице Фили, и он замер с вытаращенными глазами, потому что боялся, что ресницы слипнутся и он ослепнет. Урчание мотора исчезло, но не потому, что он заглох, просто сзади, из‑за спины, начал раздаваться совершенно звериный вопль, цоканье ящера и неожиданно спокойный, хотя и странный голос отшельника:
– Тихо, Рук, тихо, не волнуйся.
Филя скосил взгляд вправо, чтобы разглядеть, как же ведет машину Пустой, если не видно не только ничего через стекла, но не видно даже приборной панели, и не увидел ничего. Вместо Пустого за облепленным серой паутиной колесом сидело что‑то такое же серое, лохматое и облепленное паутиной. В глотке Фили булькнула рвота, он подумал, что и он такой же серый и грязный и что уже никогда не смоет со своей кожи эту бесконечную липкость, но в это самое время его накрыло с головой невыносимым, ужасным ощущением собственной никчемности.
В одно мгновение Филя понял, что он – никто. Он – пустое место, гнилая заброшенная яма в степи. Он не знает ни собственных родителей, ни собственного имени, и его дети, если ему когда‑то случится их завести, будут такими же безродными, как и он сам. Его голова пуста, его руки неумелы и грязны, он сам грязное и вонючее животное, что‑то вроде мелкого лесного козла. Все смотрят на него с презрением, и тот же Пустой терпит его только потому, что испытывает жалость к Филе, потому что большей мерзости, чем его помощник, даже представить невозможно, но если Филя не найдет в себе сил, чтобы оборвать свою никчемную жизнь, то даже Пустой выставит его вон. Лучше бы он убил его, лучше бы он убил его, лучше бы он убил его – Филю, потому что единственное благоденствие, которого заслуживает Филя, – это быстрая смерть. Быстрая, но мучительная, потому что легкой смерти Филя не заслуживает, он заслуживает мучительной смерти – надо объяснить Пустому, что Филя должен умирать быстро, но мучительно. Для этого надо прострелить ему картечью сначала ступни ног, потом голени, потом колени, потом бедра, потом также взяться за руки, потом за туловище и в конце концов всадить заряд вязаной картечи, которая посечет и порежет его лицо, прямо в глаза. И только тогда, только тогда Филя почувствует малую толику облегчения, но для такой мерзости, как он, эта смерть будет все‑таки слишком легкой. Лучше было бы закопать его живьем или опустить в кипящий котел. Но некогда: надо все делать быстро. Быстро, потому что та мерзость, что живет в груди Фили, может расплескаться и запачкать всех вокруг – и Пустого, и Коркина, и Хантика, и всех! Почему, почему он не спрыгнул со стены, когда прилетели аппараты светлых? Что могло бы быть лучше, чем оплыть комом живой бескостной плоти, потом застыть и умирать пронзенным корнями проволочника? Или его смерть еще впереди, или она еще отложена, приготовлена, припасена для него? Жаль, что он не может убить себя сам, жаль, что он не должен убивать себя сам, но он упадет на колени, он будет ползать вокруг Пустого, и тот обязательно сжалится и спасет его. Он пристрелит Филю – сначала ноги, потом руки, потом туловище…
Сквозь вой, истошный вой Файка, который вкручивался в голову Фили и который сводил его с ума, вдруг раздалось какое‑то звяканье. Филя хотел обернуться и обрадоваться – вдруг кто‑то из его спутников наконец понял, что нужно срочно, срочно, срочно снести башку помощнику Пустого, снести башку Филе, который, несомненно, является самой отъявленной мерзостью во всей Мороси, и даже во всем Разгоне. И тут Филя поймал себя на мерзкой мысли, что он в глубине души хочет мгновенной смерти, хочет, чтобы его убили мгновенно! И, устыдившись собственной мерзости, Филя шевельнулся, изогнулся и стал биться лицом о панель приборов. И тут пленка кончилась.
– Прошли! – крикнул Пустой и поймал за плечо обезумевшего помощника. – Филипп, хватит колотиться рожей о панель. Нос сломаешь.
Филя открыл глаза, почувствовал боль в разбитом лице, кровь на губах, оглянулся, но ничего не разглядел, кроме того что через окна и разинутые лепестки кормовой двери льется солнечный свет. Пустой открыл двери, Филя вывалился на траву, и последнее, что он услышал, были голоса Хантика, Пустого и Коркина:
– А Ройнаг‑то смотался. Прямо в пленке и смотался. Поднял крышку ящика, выхватил трехстволку, открыл дверь и выскочил. Я лежал, но видел его сапоги. С набойками.
– Коркин, сколько прошло времени на твоем таймере? Сколько мы были в пленке?
– Десять секунд.

13

– Кто наверх? – спросил Рашпик, отрываясь от глинки с водой.
Коркин посмотрел на Пустого, но наверх уже лез Файк, глаза которого блестели, а в движениях появилась легкость и гибкость.
– Еще не хватало такие шнуры сечь, – пробормотал Хантик, сматывая путы Файка, – Главное – правильный узел знать. Бог мой, вот так страсть!
Из‑за машины вышел Кобба.
– Не страшнее тебя, Хантик, – прогудел отшельник.
– Разговаривает! – разинул рот трактирщик.
– Обыкновенный аху, – заметил Пустой. – Ничего особенного.
Коркин всмотрелся в старика, хотя стариком тот уже не казался. Теперь в чуть приглушенном свете утреннего солнца, лучи которого отсекала все еще близкая, не больше пары сотен шагов, пленка, аху вовсе не казался страшилищем. Не знай Коркин, что старик – аху, вовсе бы не обратил внимания: мало ли кто из леса выходит, человек как человек, да, слишком смуглый, скуластый, лысоватый, с большими раскосыми глазами и узким подбородком – все не урод какой‑нибудь. Разве только плечи у него были широковаты для человека такого роста, грудь чуть объемнее нормальной, да сутулость отшельника куда‑то исчезла.
– Можешь опять вернуть прежний облик? – спросил Пустой Коббу.
– Могу, – кивнул тот, – Только чего зря перекидываться? Мало ли в какую переделку попадем! Да и тяжело это. Я так‑то пободрее себя чувствую, и пользы от меня больше будет. К тому же я в пленке и не перекидывался. Она сама с меня прежний облик сняла. Сорвала, можно сказать. Что ж мне, на каждой пленке теперь жилы рвать?
– Все в порядке? – прищурился Пустой.
Коркин оглянулся. Файк и Рашпик, вытаращив глаза, рассматривали Коббу. Сишек сидел у переднего колеса и потягивал что‑то из фляжки. Рук посвистывал в низком кустарнике. Выбравшийся из травы Филя застыл за рулем вездехода. Ни внутри, ни снаружи машины не оказалось ни капли тягучей массы, ни клочка паутины.
– В порядке, – отобрал у Сишека фляжку Хантик и сам приложился к горлу. – Тьфу, пропасть! Сам пойла насосался, а мне воду тычешь? Забери свою… В порядке мы, Пустой, в порядке. Не в первый раз через первую пленку пробираемся. Хотя честно скажу тебе: пешком оно вроде как проще. Идешь же, работаешь, можно сказать. Меньше пакости в голову лезет. Сердце‑то не каменное, недолго и порваться… от всякого.
– Как раньше Ройнаг проходил через первую пленку? – спросил Пустой.
– Проходил как‑то, – хмыкнул с крыши вездехода Файк, – Вон впереди холмы, видишь? За ними городок заброшенный, изоляторы и, как ты говоришь, арматуру разную он оттуда таскал, как и все мы. Только Ройнаг один всегда ходил – не любил компании.
– Со мной ходил раз, – вспомнил Рашпик, – Я был, Ройнаг и еще пара ребят. Только Ройнаг ногу подвернул перед пленкой. Мы хотели его перенести на руках, но он отказался. Ногу перемотал листом теневика, сказал, что через час должно отпустить. Потом нас догонит.
– Ерунда, – махнул рукой Хантик. – Теневик от увечья не помогает. Его от поноса надо принимать. И то заваривать…
– Однако догнал, – не согласился Рашпик.
– Ладно, – кивнул Пустой. – Ширина пленки оказалась где‑то в сотню шагов – не заблудится. Трехствол свой взял, чужого ничего не прихватил, значит, головой не двинулся. Сишек, ты еще соображаешь?
– Трезвый, как мое рубило, – проворчал старик, – После этой вашей пленки никакой хмель не берет. Водички вот решил попить, и то Хантику не угодил.
– Доставай корзинку с завтраком – будет перекусывать, – приказал Пустой, – До нужного нам места еще двадцать миль, пора уж в животы что‑нибудь бросить. Коркин, Растормоши Филю, а то с ним столбняк сделался.
– Почему двадцать? – не понял Файк, – До городишка и пятнадцати не будет. Или ты, Пустой, сразу на заимку к Вотеку собрался?
– Собрался, – кивнул Пустой, – Ты, Файк, садись у меня за спиной. К полудню должны добраться до этого ведуна, а там посмотрим, что дальше. Дорогу будешь показывать, да не к старику, а к городишку. Мимо пойдем – вдруг кого из сборщиков встретим. Надо будет предупредить насчет орды.
– Да не было никого в Мороси, – проскрипел Хантик, – Все мужики в трактире собирались!
– Посмотрим, – отрезал Пустой, – Из Квашенки кто‑то мог отправиться, да диких хватает. Сишек! Ты что там застрял? Нет в корзине пойла, не ищи!
Коркин залез в кабину, сел на центральное место, потрогал руль, пригляделся к двум пластинам железа, которые Пустой называл педалями, обернулся к Филе. В глазах у мальчишки стояли слезы.
– Ты что? – удивился Коркин.
– Хорошо тут, – пробормотал Филя, замусоливая ладонями щеки, – Смотри, трава‑то повыше, чем у Поселка. Какая это Морось? Если пленки не считать, обычный прилесок. Кусты. Подальше лес. И холмы эти все под лесом. Вся разница, что птиц не слышно. Или слышно снаружи. Что там цокает?
– Рук охотится, – сказал Коркин, – Живность какую‑нибудь давит.
– Живность… – пробормотал Филя и посмотрел на скорняка: – Правда, что ли, десять секунд прошло?
– Точно. – Коркин поднял руку, на запястье которой был закреплен таймер, – Точно показывает. Пустой проверял. Ни секунды лишней не отстукивает. Ни воды, ни пара не боится.
– Десять секунд, – повторил Филя, – А мне показалось, что час, не меньше. Ты‑то как сам?
– Плохо, – признался Коркин, – Во второй раз не хотелось бы. Как только сборщики через эту пленку ходят? Мерзость внутри такая забурлила, что описать не могу. Я уже встречался с ордынцами. Но не сражался с ними никогда. В степи не принято с ними сражаться. Надо вставать на колени и ждать – убьют тебя или покалечат только. Как я в этой пленке на колени опять не бухнулся, не знаю.
– Что ж тогда выходит? – спросил Филя, обернувшись к колышущейся за кормой вездехода стене. – Что она делает? Выдергивает из каждого какую‑то мерзость? Или занозу?
– Если занозу, так, по‑моему, только глубже забивает, – не согласился Коркин, – Ну тут ведь как: раз глубже забьешь, другой – посаднит да перестанет, а позже и вовсе выпадет.
– А как же Файк? – спросил Филя.
– Не знаю, – вздохнул Коркин. – Я не оглядывался, но кричал он громко. Корежило его вроде. Ты не трясись зря. Тут, кстати, до второй пленки и не должно ничего быть. Так, если только мелкая живность, крысы там, ящерицы. Наши деревенские сборщики говорили, что всякая пакость после второй пленки начинается. Ты‑то как?
– Плохо, – скривился Филя. – Дрянью себя распоследней почувствовал. Смерть готов был принять. А сейчас пытаюсь вспомнить, в чем моя мерзость, – и не могу.
– Не ломай голову, – успокоил его Коркин. – У моей бабки стекло было забавное. Ну что‑то вроде того… бинокля, я посмотрел вчера, попробовал. Она как‑то кровососа прищелкнула и меня позвала. Смотри, говорит. Смотрю, а он через стекло‑то размером с большой палец стал! Вот уж мерзость. Смотреть страшно. Лапы, зубы, крылья. А без стекла – точка черная. Придавил пальцем и забыл. Так и эта пленка. Как забавное стекло.
– Вот! – сунулся в открытую дверь Хантик с лепешками и олениной. – Хватит сопли глотать, попробуйте чего по‑ вкуснее. И не медлите. Пустой хочет до ведуна Вотека к полудню добраться, а до него еще два десятка миль.
Едва все заняли места, вездеход пополз дальше. Только оружие разобрали да посмеялись над Руком, который выскочил из кустов с довольным и сытым видом, подошел к опустевшей корзинке и тут же начал сердито цокать и посвистывать, а после подобрался к Коркину и пихал его лбом До тех пор, пока скорняк не отдал ящеру остатки лепешки.
В машине ящер опять отправился в ноги к Коббе. Между тем вездеход приминал кусты, уходя южнее гряды холмов. Пустой вглядывался вперед, да и спутники его прилипли к стеклам, разве только Файк, который словно ожил после первой пленки, примостился за спиной у механика да время от времени отмечал приметные места.
– По‑любому всякая ходка в Морось в неделю укладывается. Если рано утром выходить, то к пленке только к вечеру добираешься. В основном народ торопится ее тут же пересечь, проковылять еще с милю и на ночлег становиться, но иногда не успеваешь засветло, тогда лучше на полпути между столбами и пленкой стоять. Ночью в пленку нельзя. Про другие не скажу, а первая пленка перемалывает напрочь. Некоторые пытались пройти, да только их никто больше не видел. Но уж если прошли, то до второй пленки бояться нечего. Я о пакости какой говорю, а ватажники, бывает, забредают сюда. Их остерегаться надо. Хотя, спрашивается, что им тут ловить? Сборщики – народ нищий, ни оружия толкового, ни монет каких, а то барахло, что с собой тащат, тем же ватажникам не в диковинку. Некоторые из сборщиков, правда, пытались с ними торг выстроить, ну чтобы они из‑за дальних пленок чего поинтереснее тянули, а тут с ними рассчитываться, но не вышло ничего. Веры им никогда не было, а теперь и подавно не стало. Слова не держат. Тех бедолаг, что с монетой пришли, порезали, да и все. Хорошо еще, хоть наружу из Мороси не выходят, говорят, что эта пленка, что мне суставы выворачивает, для всех, кто в Мороси прижился, вроде каменной стены. А может быть, корежит их, как меня. Не всем нравится.
– Оружие какое у них? – спросил Пустой.
– Разное, – оживился Файк. – В основном копья с поперечиной. Говорят, что подальше такая пакость водится, что мало проткнуть, еще и остановить надо. Но это больше у селян. А так‑то все есть – и ружья, и луки, и дротики. Ножи у всех. У многих на боку фляга с горючкой да кресало.
– Огонь зачем сдался? – не понял Пустой.
– От пакости, – пожал плечами Файк, – Пакость, конечно, разная бывает, но некоторую рубить бесполезно. Только жечь.
– После расскажешь, – крутанул колесо Пустой, и Файк довольно засвистел. Над высокой травой подскочила кустарниковая собачка и понеслась в сторону.
– Отсидеться решила, – кивнул Хантик. – Только разве отсидишься, когда такая громада ползет. Как ты ее только заметил, Пустой? Нет, мне нравится такая езда в Морось. Хоть бы каждый день ездил. Лишь бы кормили.
– Выпить бы, – пожаловался Сишек.
– Водички попей, – посоветовал Хантик. – Ты, бражник, столько в себя за последние годы влил, что уже от водички пьянеть должен. И с огнем поаккуратнее – знаешь, как у бабки Фили, что до тебя бражничала в деревне, изба сгорела? С того пожара ведь и Филя мусорным заделался.
– Не мусорный я давно уже, – надул губы Филя.
– Не о том речь, – отмахнулся Хантик, – Ты теперь в порядке, кто же спорит. А бабка твоя хорошая бражница была. Крепач выстаивала не хуже, чем механик. Кипятила его, что ли, не знаю, секреты свои блюла. А потом пришел как‑то к ней за брагой одноглазый ткач, он еще прошлым летом помер, а у нее очаг дымит, угли помаргивают, а в глинках пойло стоит – хоть сейчас в глотку. И вонь такая ноздри застит, что слезы из глаз. Он и спрашивает: что ж это ты, бабка, вонь развела? А она и говорит, что старая стала, глинку разбила, ветошью терла, воняет теперь. Ну одноглазому‑то тот запах не в гадость, а в радость, полез за монетой, а тут как раз уголек щелкнул – да на ветошь. Она вспыхнула, как трава весенняя не горит. Бабка ойкнула, да так задом‑то и на глинки. Изба вмиг запылала. Ткач выкатился наружу и без монеты, и без пойла. Вот так, Сишек. А ты‑то как та ветошь и есть. Смотри, уголек упадет – сгоришь без остатка.
– Ага, – скривился Сишек, – А по мне, так ткач этот бабку прикончил, чтобы долг не платить, да под шумок пойлом на месяц вперед запасся.
– Что там? – ткнул рукой Пустой в сторону задрожавших кустов. – Тропа здесь проходит.
– Точно по тропе идем, – нахмурился Файк, – Левым колесом стежку давим. Потом она в холмы уйдет, а пока здесь вьется. Да не должно там быть никого. Мало ли, может, опять собачка или курица лесная. Их ближе к холмам– пропасть, мы без печеной курицы ни одну ходку не оставляем.
– Филя! – коротко бросил Пустой, – Садись за управление. Коркин, пойдем посмотрим.
– Нельзя так вот, опасно, – нахмурился Файк.
– Я слышал, ватажники по одному не ходят? – прищурился Пустой, – А за куст тот кто‑то один нырнул. Да и не спрятаться там двоим: тут поросль и колена не достает. И спрятался кто‑то мелкий. Чтобы того же Рашпика укрыть, таких кустов с десяток надо. Все сидят на местах. Опасности нет.
Пустой вытащил из‑за пояса дробовик и спрыгнул с подножки вездехода. Коркин последовал за ним и отметил про себя, что меч у механика точно под полой длинной куртки, как у отшельника, закреплен. И не только меч, еще что‑то.
– Сними ружье с предохранителя, но не стреляй, – прошептал Пустой Коркину, – Иди за мной, след в след. Стрелять будешь, только если я упаду. Понял?
– Понял, – просипел Коркин, сдергивая с плеча тяжелое ружье.
– Что там у тебя, картечь? – спросил Пустой и, не доходя до куста трех десятков шагов, поднял над головой свой странный, несуразный дробовик. – Эй! Кто там спрятался? Выходи. Я механик из Поселка. Со мной Коркин из Квашенки. В машине светлых – Хантик, Рашпик, Файк, Филипп, Сишек, Кобба‑отшельник. Если знаешь кого из них, приятель, выходи, не бойся. Если не знаешь – все равно выходи, поговорить надо, все равно в Поселок дороги нет. Зла тебе не будет. Выходи, я тебя уже видел.
Кусты дрогнули. Сначала появился рог лука, потом из молодой листвы вынырнул лепесток наконечника стрелы, а там уж показался и хозяин лука. Сверкнул черными быстрыми глазами из‑под серого платка.
– Так это Ярка‑недотрога! – закричал из двери Файк. – А я‑то думал – как она умудряется мимо меня всякий раз прошмыгнуть? А она просто ходки с мужиками разводит.
Коркин опустил ружье. Ярку‑недотрогу он знал. Приходила она к нему, валенки хотела купить для малыша. Маленькая черноглазая сборщица так и не приросла ни к кому, после того как ее мужа порубили ватажники в Мороси где‑то у второй пленки. Сама стала ходить за железяками. Сынишку двух лет оставляла у бабки и топала в Стылую Морось. Говорили, что удачливая, или проползала туда, куда никто из мужиков пробраться не мог. Вот и теперь за спиной у нее кроме колчана для стрел висел мешок с добычей.
– Чтобы вас в пленку завернуло, – процедила она сквозь зубы, убирая в колчан стрелу. – Чуть не обделалась. Думала, что пакость уж и между первой и второй завелась. Что, Пустой, у светлых телегу покататься взял? Полудня еще нет, может, рассчитаемся, чтобы мне зря‑то не тащить добычу до Поселка?
– А что у тебя? – напряг скулы Пустой. Сунул за пояс дробовик, подошел поближе к стройной женщине.
– Как обычно. – Она сбросила с плеча мешок, распустила завязки, – Медная проволока. Три бухты, две из них в пластике. Есть тросик, кусок в двадцать локтей. Изоляторов десятка четыре. Больше ничего, но хорошо, хоть это взяла. Еле сорвалась: ватага у домов засела. Человек двадцать. Тут на десять монет, я посчитала.
– Точно, – кивнул Пустой, – Хотя я бы мог и больше заплатить. Пластик на проводе хороший вижу – не рассохся.
– В подвал лазила, – гордо выпрямилась Ярка, – В глубокий. Под грязной водой обдирала. Ныряла. Мужички‑то поселковые брезгают.
– Держи, – Пустой снял с пояса кошель, отсчитал десять монет, взял у сборщицы мешок, бросил его высунувшемуся из кабины Файку, дождался, пока Ярка спрячет монеты, и только потом сказал негромко: – Нет больше Поселка, Ярка. Ничего нет. Ни дома твоего, ни матери твоей, ни сына. Все уничтожено. Орда.

14

Пустой приказал выкинуть ящик, в который складывали на первой пленке оружие, постелить на пол одеяло и положил туда Ярку. Когда он сказал ей, что Поселка, ее дома, матери и сына больше нет, она вцепилась ногтями ему в лицо.
Побелела как мел и стала рвать Пустому щеки. Он обнял ее, прижал к себе и стоял, умываясь кровью, разве только зажмурил глаза да стиснул губы. Минуту стоял так, не меньше, пока Ярка не отняла пальцы и не обвисла у него в руках, как выпотрошенный козленок. Так и висела, пока Рашпик и Файк не устроили для сборщицы лежбище в отсеке. Потом Пустой занял место за рулем, а ящер забрался на руки к Файку и, не обращая внимания на недовольное сопение последнего, вытянулся, высунул язык и принялся зализывать исцарапанные щеки Пустому.
– Ты уверен, что у него чистый рот? – с подозрением спросил у Коркина Пустой, потому что попытки уклониться от кисточки языка пользы ему не принесли.
– Зубы я ему не чистил, – пожал плечами Коркин, – но бабка моя сразу его слюну просекла: во все свои снадобья добавлять стала.
– Бабка у тебя, Коркин, была что надо, – согласился Хантик, – Только ее мазями и спасался зимой, в последнюю зиму хватанул прострела, как никогда, а бабки‑то твоей уж и нет. Заездил ты ее, Коркин.
– Я просто помогал ей за кров! – возмутился скорняк.
– Не волнуйся, Пустой, – подал низкий голос Кобба, – Рук зря не полезет. Его язык в любом случае чище, чем ногти девчонки. И повторюсь на всякий случай: Рук – не он, а она.
– Вот так, – пробормотал Сишек, вытирая слезящиеся глаза, – То ни одной бабы, то сразу две. Одна – с зубами, вторая – с когтями и луком.
Филя оглянулся. Ярка лежала на войлочном одеяле, свернувшись в клубок, и как будто спала. Ни слезинки не выступило у нее на щеках. И то сказать: ни разу не видел мальчишка Ярку плачущей – ни когда погиб ее муж, ни когда болел ее малыш и она приходила к Пустому, просила десять монет в долг, чтобы заплатить знахарю, ни когда один из сборщиков, которому она отказала в близости, побил несговорчивую вдовушку. Пустой собирался оторвать негодяю голову, да не успел. Заполучил тот стрелу в причинное место как раз возле первой пленки. Ярка‑то только через полгода после того случая первый раз в Морось пошла, или и раньше моталась?
– Бабам труднее всего, – проворчал Хантик, – Это только кажется так, что тем, кто низко ложится спать, падать не больно. Бабам все одно больнее. Когда все рушится, на них все падает.
Филя задумался. Племянница того самого одноглазого ткача, о котором вспомнил Хантик, такой же была. Хрупкой, изящной, только взглядом не темным, а синим зыркала и плакала чуть что. Не из‑за Фили. Филя ей то монетку подбрасывал, то сладость какую в трактире у Хантика покупал. Она просто так плакала. Идет Филя рядом, она его за руку возьмет – он вздрогнет от неожиданности, а она – в слезы. Или, к примеру, тащит Филя ей и ее бабке туесок меда, хороший такой туесок, ползимы можно с медом из него ягодный отвар мешать, в десять монет, а бабка ее вместо радости – в слезы, а за ней и внучка. А уж за внучкой и Филя. Не на виду, конечно: быстрым шагом прочь из прокопченной избы – и огородами к мастерской. Точно ее крик он слышал в поселке. А не его ли она звала перед смертью?
– Не пережито, но прожито, успокойся, – легла на плечо мальчишки рука механика, – Что, Файк, а в этих холмах ватажники засады никогда не делали на сборщиков?
– Не было такого, – ответил Файк, с коленей которого наконец‑то слез (или слезла) Рук. – Да мы никогда и не ходили одной дорогой. В холмах осторожнее надо быть: там змей полно. Только на машине все одно одна дорога – по руслу ручья. Все остальные стежки больно узки. Ручей сухой уж давно, так что пройдем. Держи левее вон того холма.
– Раньше засады делали, – проворчал Хантик. – Тянули с нашего брата все, что могли. А потом в Мороси свои деревеньки образовались – они к ним и перекочевали. Да и то сказать: что делать с этой стороны Мороси? Дичи нет, суховато. Ручей и тот высох. Все из‑за Гари. Да и через пленки не каждому в радость скакать. Хотя кому как.
– В том‑то и дело: кому как, – довольно хмыкнул Файк.
– То‑то я смотрю, тебя корчило от радости, – покривился Сишек.
– Что это? – спросил Пустой, осторожно спуская вездеход по распадку к желтоватым размывам сухого русла. – Кострище?
– Оно самое, – кивнул Файк. – Тут привал обычно делали. А что? Место открытое, все видно во все стороны. До первой пленки, считай, полдня хода по возврату. Самое то ягодку заварить с медком.
– А на лошадях не пробовали в Морось ходить? – прищурился Пустой.
– До нас пробовали, – пожал плечами Файк, – Не получилось у них ничего. А нам‑то что пробовать, в округе одна лошадь у щербатого Толстуна в Квашенке, и то последние годочки дохаживала.
– С лошадьми можно, – не согласился Хантик, – Один у нас ходил. Тебя еще не было, Пустой. Тягал он из Мороси что по хозяйству, опять же спускался между второй и третьей пленкой вдоль Мокрени к реке – там рыбалка знатная. Заматывал кобыле своей глаза и ноздри и вел ее через пленки под уздцы. Пропал потом. По слухам, ватажники его зарубили. У реки деревень много было тогда, там они и обретались. Теперь, говорят, та сторона совсем заболотилась, не проедешь. Между второй и третьей пленкой много чего случается. В любом случае если ордынцы захотят, пройдут они за нами на лошадях. Через первую и вторую пленку так точно пройдут.
– Охота была им в Морось соваться, – буркнул Сишек, – Да и с чего они возьмут, что Пустой не то что в Морось ушел – что он вообще жив? Мастерская‑то взорвалась!
– Там и поглядим, охота или нет, – проворчал Хантик, – А уж насчет следов – поверь мне, бражник, ордынец по следам скажет не только кто, куда и зачем пошел, но даже и то, какой у тебя зуб болит. Попадались тут в старое время выходцы из ордынцев – первые следопыты были. Да возьми того же Файка. Уж не знаю, где его шатало до Поселка, а по роже он точно из ордынцев.
– Да хоть из аху, – фыркнул Файк и покосился на примолкшего Коббу, – Если не за клубнями пришел, нечего землю ковырять: ботвой любуйся.
Филя пригляделся, как Пустой переваливает машину через валуны, завязшие в песке, обернулся. Если бы не умерший ручей, и в этом месте холмы бы сходились до узкого распадка, но поток выбил в глинистых берегах русло, окружил себя красноватыми обрывами и даже устлал ложе ручья белым песком. Вот только сухость чувствовалась и на склонах холмов. То, что издали казалось лесом, вблизи оказывалось редколесьем. Еловник рос редко, стволы его были тонкими и кривыми. Трава торчала из сухой земли не гуще, чем волосы на голове Сишека.
– Воды нет? – спросил Пустой.
– Подальше ручейки попадаются, – ответил Файк. – В городке тут за холмами кое‑где вода есть по подвалам, но плохая. Пить нельзя. У Вотека колодец есть. Но он не слишком привечает сборщиков. И то сказать – бывали случаи, обворовывали старика. И ведь ничего не боятся: он же, говорят, так может приложить – костей не соберешь.
Пустой замолчал. Примолкли и все остальные. Филя вертел головой, но отвлечься у него не получалось. Незабытая, но затуманенная резня в Поселке после встречи с Яркой словно омылась не выплаканными ею слезами. Филя смотрел на сухие холмы, следил взглядом за протокой, наклонял голову, чтобы взглянуть в небо, в котором не было ни одной птицы, но ему вновь и вновь слышался вскрик племянницы ткача. Электрические системы машины по‑прежнему не работали, дышать стало трудно, поэтому взмокший Рашпик встал и открыл верхний люк.
Постепенно холмы остались позади. Сухое русло побежало к югу, но Пустой повел вездеход на северо‑запад. Пару раз машина пересекла полосы черного камня, которые были покрыты трещинами и разломами.
– Дороги, – объяснил Пустой. – Старые дороги, современницы построек, которые вон там впереди. Но теперь по ним вести машину труднее, чем по луговине. Файк, в этом городке вы копались?
– В основном здесь, – согласился сборщик, – Только Уходили к первой пленке отсюда холмами. Но мы бы там проехать не смогли.
– А дом Вотека? – спросил Пустой.
– Проедем по краю развалин, потом вернемся к холмам и миль через пять доберемся, – пробормотал Файк, подхватил висевший на спинке сиденья Пустого бинокль и приложил его к глазам, – Если в городе по‑прежнему ватажники, мы их не увидим. Но вряд ли они теперь в засаде. Так, в разведке были, скорее всего. Это Ярка таилась от всех, а остальные сборщики, как правило, ходили толпой. По двое, по трое потом делились, но дорожку толпой старались умучить. Или так, чтобы видеть друг друга хотя бы издали. Два дня сюда, день здесь, два дня обратно, два дня в Поселке. Ватажники должны нас ждать послезавтра. Чего им делать в пустом городе?
Филя присмотрелся к стоявшим у подножия холмов домам. Их было где‑то полсотни – если верить вычитанному Пустым в мертвых книгах, поселение едва тянуло на маленький городок, скорее всего, должно было считаться поселком. Домики были двух‑ и трехэтажными. Ни крыш, ни оконных переплетов не сохранилось, но оконные проемы оставались точно такими же, как на картинках в старых книгах: квадратами с закругленной верхней частью. Когда‑то все они были застеклены, и закругленные части украшались витражами из цветного стекла. Немало сборщики перетаскали к Пустому свинцового профиля с разноцветными искрами.
– Волнистый, – бросил Пустой, огибая крайние дома, которые были разрушены особенно сильно, от некоторых оставался только первый этаж.
– Что «волнистый»? – не понял Филя.
– Городок так назывался, – объяснил Пустой. – Наверное, из‑за линии холмов за домами. Когда‑то в нем жило около трех тысяч жителей.
– Это же пропасть народу! – воскликнул Рашпик.
– Пропасть не пропасть, а в том городке, что лежит в конце долины, жило полмиллиона жителей, – заметил Пустой. – А вокруг Бирту лежат развалины города на миллион жителей. А там, где теперь Гарь, когда‑то был город на несколько миллионов жителей. А теперь там пустыня и огромная воронка в ее центре, где и теперь смерть грозит всему живому.
– Пустой, – пробормотал Сишек, – а миллион – это сколько?
– Очень, очень, очень много, – проскрипел в ответ Хантик. – И еще чуть‑чуть сверху.
– Что за дым? – спросил Пустой.
– Где? – не понял Файк и опять поднял бинокль.
– Впереди, у холмов. – Пустой прибавил скорость.
– Может, Вотек что кашеварит? – пожал плечами Файк. – Дом‑то у него в распадке – не углядим, пока не подъедем.
– Если он и кашеварит, то на очень большом костре, – процедил сквозь зубы Пустой.
Дом Вотека догорал. Бревна, из которых он был сложен, еще пылали, но крыша уже провалилась. Выложенная плоскими камнями дорожка от дома к скамейке под облезлым еловником была покрыта пятнами крови. Тут же валялся мертвый пес и лежали трупы каких‑то людей.
– Быстро! – скомандовал Пустой, остановив вездеход, – Коркин, за руль. Как все выйдут, кроме Ярки, двери закрыть и ждать команды. Сишек и Рашпик, на крышу, глаза пучить, ничего не упускать, особенно холмы. Кобба, Хантик, осмотритесь, чтобы крыса в кустах незамеченной не осталась. Файк, проверь с Филей трупы, мне нужен отшельник, но лучше бы вы его не нашли. И смотрите, как они убиты и что это за люди.
– Рук! – крикнул Кобба и что‑то приказал ящеру на своем языке.
Филя выскочил из кабины и бросился сначала к собаке. Пес был крупным – размером с козу, не меньше. Его туловище было почти перерублено возле крестца. Но на людях Рубленых ран не нашлось. У трех мертвецов были раздавлены головы, у четырех переломаны ребра. Все они валялись так, словно пытались сойтись в одной точке, у скамьи, но неизвестный великан с огромной дубиной расшвырял их, Размахивая тяжелым оружием во все стороны. Еще один труп лежал возле скамьи – у него была сломана рука и превращена в крошево из костей половина груди.
– Потека среди этих нет, – поднял голову Файк. – Это ватажники. Правда, у них татуировки на щеках странные – собачьи головы. Я таких не видел. Те, что сюда иногда забредают, выкалывают себе просто линии или круги. Все, кроме пса, убиты… непонятно как. У них все кости переломаны!
– Говоришь, Вотек может приложить? – спросил Пустой.
– Говаривали, – удивился Файк, – И то сказать – жил себе один, но никого не боялся. С другой стороны, дед – он и есть дед. Хотя к нему тут все с уважением. Ведун все‑таки. Видел то, чего другим не разглядеть. Говорят, приколдовывал. Я, правда, в колдовство не верю, но кое‑кто предупреждал, что с Вотеком ссориться нельзя.
– Восемь трупов, – задумался Пустой, – Если Ярка не ошиблась, их еще больше десятка.
– Если эти – те самые, которых она видела в городке… – усомнился Файк.
– Есть след! – появился из кустов Кобба со стрекочущим Руком, – Уходит в овраг в ста шагах. Но вездеход в овраг не пройдет.
– По местам! Быстро! – зарычал Пустой.
Разбойников вездеход настиг через пару миль. Филя вел его вдоль оврага, не приближаясь к краю ближе чем на пару десятков шагов. Пустой и Коркин сидели на крыше. По дну узкого оврага бежали десять человек. Один, что покрепче других, тащил на плече старика. Остальные трусили следом. Одиннадцатый гарцевал на коренастой лошадке в сотне шагов впереди.
– Ты стрелял когда‑нибудь в людей? – двинул цевье дробовика Файк.
– Никогда, – признался Филя.
– И я, – засмеялся Файк. – Однако когда‑то надо начинать.
– Стой! – крикнул сверху Пустой, когда вездеход обогнал процессию. Он спрыгнул с вездехода, обернулся к Филе: – Снять бы конника, но старика нельзя упускать‑ Стойте здесь, не дергайтесь, луков у ребят нет. Я с ними поговорю. Мне старик живым нужен. Коркин, смотри за конным.
– Что у него есть? – спросил Файк, когда механик начал спускаться по склону оврага.
– Клинок, дробовик, но он… Такой странный. Вроде игрушки.
Филя не мог отвести взгляда от Пустого. Тот съехал на спине по крутому песчаному склону и пошел, подняв руки, навстречу ватажникам. Процессия остановилась. Здоровяк, который нес ведуна, что‑то крикнул, затем бросил старика на песок, выхватил из‑за пояса широкий тесак и пошел навстречу Пустому.
– Вот чем была убита собачка, – прошептал Файк. – У Пустого совсем, что ли, в голове пусто? Такого здоровяка надо издали бить, ему одной пули еще и мало будет.
– Не дергаться, – повторил приказание командира Филя и приложил к глазам бинокль.
Здоровяк остановился в десятке шагов от брошенного старика. Девять его собратьев выстроились в линию и тоже вытащили оружие. И тесаки были не у всех. Трое сжимали какие‑то ружья. Пустой же продолжал идти вперед, выкрикивая какие‑то слова и размахивая пустыми руками. Когда до здоровяка остались пять или шесть шагов, Филя стиснул бинокль так, что корпус его заскрипел. Вот здоровяк замахнулся тесаком, чтобы зарубить наглеца, а Пустой словно и не заметил угрожающего движения, но в последний момент, когда страшное оружие уже пошло вниз, быстро шагнул вперед, выхватил что‑то из‑за пояса и прямо из объятий здоровяка, который повис у него на плечах, одного за другим положил всех девятерых. Отгремели девять сухих щелчков, повалились наземь девять разбойников. Механик оттолкнул здоровяка и вытащил из его груди сверкающий Клинок, который неизвестно как оказался у него в левой руке.
Впереди застучали копыта. Конник торопился уйти по дну оврага. С вездехода громыхнул выстрел, всадник покачнулся, но тут же ухватился за гриву лошадки и скрылся в излучине оврага.
‑ А ведь зацепил скорняк конного, – оживился Файк. – Может, и сдохнет. Но не догоним. Эта часть равнины вся оврагами посечена. Через милю будет поперечина еще глубже этой – шею можно сломать, если свалишься.
– Коркин, за руль! – крикнул Филя и побежал, полетел, покатился кубарем по склону вниз к Пустому.
Тот стоял на коленях возле старика и поил его водой из фляги. Седой и небритый Вотек шевелил кустистыми бровями, глотал воду и, тяжело дыша, с подозрением переводил взгляд с Пустого на Филю, с Фили на вездеход, край кабины которого торчал над склоном оврага, и опять на Пустого.
– Я – механик из Поселка, – верно, в который уже раз повторил Филин покровитель. – Ты должен был слышать обо мне. Меня называют Пустой. Я по твоим заказам передавал тебе ножи, пойло в глинках, серебро. К тебе заглядывал сборщик по имени Горник. Он видел у тебя женщину. Вот ее картинка. Посмотри. Здесь она в детстве. Сейчас она старше. Я ее ищу. Ты понимаешь меня? Ответь, Вотек, для меня это очень важно.
– Пойло с собой есть? – наконец осипшим голосом прохрипел старик. Лицо его покрывали кровоподтеки.
– Филипп! – обернулся Пустой.
– Сейчас! – сорвал фляжку с пояса Филя.
Вотек вытянул губы, поморщился, когда капля крепача упала на разбитые губы, но сделал несколько глотков.
– Вам бы на часик раньше заявиться, – проворчал он. – Пса моего зарубили. Ну‑ка покажи еще картинку.
Пустой поднес к его лицу пластик. Вотек прищурился, закашлялся, с трудом отдышался. Потряс головой.
– Похожа. Смотри‑ка, маленькая была вроде бы приличной девочкой. А теперь… Ленточкой ее кличут. Лента Соль. Ты бы очень уж не старался ее найти. Эти вот, – он кивнул на валяющиеся вокруг трупы, – тоже за ней приходили. Но им еще повезло… Не успели до нее добраться.

15

Коркин смотрел на Вотека во все глаза. Он до этого‑то и сборщиков, что отправлялись то и дело в Стылую Морось, числил по разряду героев, а уж человека, который жил в самой Мороси, так и вовсе видел в первый раз. Пусть даже Морось пока скорняка ничем не удивила, разве только первая пленка напрягла, навела видения с паутиной и сыростью да окатила стыдом с ног до головы. И то сказать, было чего стыдиться. А не было б, так и Коркина не было бы уже давно.
Впрочем, не только Вотека удалось разглядеть: механик приказал собрать оружие с трупов в овраге – хотя что там оружия было? Три плохоньких раздолбанных ружья да с пару десятков никуда не годных ножей и тесаков. Из плохого железа сделанных – это даже и Коркин сразу понял. На лезвиях столько зарубок оказалось, что впору теми тесаками гнилые деревяшки пилить. А вот мертвые были куда интереснее. Мало того что каждый носил на щеках изображения собачьей головы, так ведь еще и с лицами оказалось не все в порядке. Уши у всех десятерых были маленькими, с вытянутыми мочками, а между крохотными узкими глазами высилась такая толстая переносица, что ей бы позавидовал лесной козел. Рогов, впрочем, в спутанных волосах не нашлось.
– Из‑за пятой пленки пришли, – проворчал Вотек. – Издалека. Там, говорят, все такие носатые. Пустыня, пыль, с дороги кормятся. Морось – она не только переродков корежит, но и всяких. Ну кроме тех, у кого с мозгами в порядке. А те, у кого с мозгами в порядке, за пятую пленку не лезут. Дай‑ка, парень, вон тот мешочек. Там мое барахлишко лежит.
Коркин, которого опять сменил за рулем Филя, стащил со спины здоровяка кожаный мешок и отдал его Вотеку. Старик распустил шнур и тут же принялся доставать из мешка и нанизывать на шею, на руки, на ноги, на каждый палец бесчисленные ожерелья, цепи и шнуры. В последнюю очередь он нацепил на голову вышитую бисером шапочку и подпоясался плетеным поясом, на котором разместил с десяток серебряных рожков.
– Вот и знакомое серебро, – кивнул Пустой. – Этим ватажников крушил?
Этим, – кивнул Вотек. – Только все рожки разряжены теперь, так что я пока без оружия. Да и то какое это оружие, – вот если бы они кучей стояли, а то ведь ученые: цепью пошли. Да не сразу – сначала вроде как с миром: погадай да подскажи, а потом пса моего рубанули, да… Ну ничего, я тоже их приложил порядком. Видели ведь?
– Видели, да не поняли ничего, – ответил механик.
– Ну если бы все всё понимали, каждый бы ведал, а я бы без работы сидел, – вздохнул Вотек.
– Ты говоришь, Ленточку они искали, – присел на корточки возле старика Пустой. – Зачем она им? И тебя зачем потащили? Куда?
– Откуда я знаю куда? – плюнул Вотек, – Сказали только, что не отпустят, пока Ленточку не найдут. А я откуда знаю, где ее искать? Она и заглядывает сюда редко – хорошо, если раз в полгода, а то и того реже. Только если от Сухой Бриши с каким наказом. Так она и у нее не пасется!
– А кто такая Сухая Бриша? – спросил Пустой, – Не колдунья ли это с Ведьминой горы?
– Она самая, – кивнул дед, – Только секрета‑то в том нет, о том любой знает.
– И тот всадник, что ускакал по дну оврага, – он знает, что Ленточку присылала Сухая Бриша? – не отставал механик.
– А ты почему все хочешь знать? – прищурился дед.
– Неведение томит, – ответил Пустой, поднялся, посмотрел на Хантика и Коббу, которые продолжали обыскивать трупы, выгребали из карманов ножи, медяки, на Коркина, который стоял с охапкой тесаков и ружей. Вездеход оставался на краю оврага, на его крыше сидели Рашпик и Файк. Сишек слонялся вокруг машины. Где‑то на склоне посвистывал Рук.
– Интересная у тебя компания, – заметил Вотек, с трудом поднимаясь на ноги. – Даже аху откуда‑то отыскался – давненько я их не видел. Наслышан я о тебе, механик. Плохого, сразу скажу, не доносили. Только жизнь учит: порой не в том грех, как человек идет, а в том, куда путь держит.
– Так прояснить недолго, – ответил Пустой, – Себя хочу вернуть. Или думаешь, мне имя в Поселке просто так дали?
– И как же ты возвращать собираешься? – прищурился Вотек. – Биться будешь за самого себя или потайное место знаешь, где твое прошлое скрыто?
– Прошлое мое здесь скрыто, – поморщившись, постучал себя по голове Пустой, – В этом я как раз уверен. Другой вопрос, что ключа к собственной башке подобрать не могу. Ничего, отыщется ключик. Биться за него буду. И где искать примерно представляю. И даже предполагаю, кто этот ключ у меня отобрал и где он его проворачивал.
– И где же? – тряхнул бусами и ожерельями Вотек.
– Здесь, – рванул завязки рубахи Пустой. – Видишь метку? У моего аху такая же. Только к нему память уже вернулась. Так он свою тридцать пять лет назад получил, а я‑то и пятка с ней не отходил. Не хочу так долго ждать.
– А девка тебе зачем? – наклонил голову ведун.
– Все за тем же, – затянул шнуровку Пустой. – Она зацепка к моему прошлому. Или думаешь, что ее картинка просто так у меня в мешке оказалась? Может, она сестра мне? Или дочь?
– Нет, – помотал головой Вотек, – Для ее отца ты больно молод, для брата – непохож на нее. Но вряд ли она тебе поможет в твоей беде.
– Почему же? – не понял Пустой.
– У нее такая же отметка между грудей ее девичьих, – ухмыльнулся ведун. – Но на память она не жаловалась. С другим приходила: как метку эту вывести. Я вот о чем подумал: а может, ей‑то память ее и не нужна? Это вот ты маешься, а другим и дела нет до прошлого. Девке‑то кожа чистая важнее. Думаешь, к Сухой Брише в услужение просто так прибилась? Бриша сильнее прочих. Пообещала ей, наверное, шрамы разгладить. Может, и разгладила уже, я к ней в ворот больше не заглядывал, хотя хотелось. Месяца два назад Лента ко мне заходила. Как раз Горник твой мне серебро приносил.
– Чем рожки‑то заряжаешь? – спросил Пустой, словно и не услышал только что важное для себя. – Бьют они знатно, только в магию и колдовство я не верю. Все должно иметь смысл, на все есть законы природы.
– Ты тайн ни от кого не имеешь или некоторым доверяешь больше, чем кому бы то ни было? – мотнул головой на замершего Коркина Вотек.
– Верю многим, – кивнул Пустой, – Доверяю тоже многим. А вовсе полагаюсь пока только на двоих. На мальчишку белобрысого, что пойлом тебя потчевал, да вот на этого степняка. На Коркина. Просил бы, чтобы он уши зажал, да руки у него заняты. Одного уже три года при себе держу, как себя знаю, да и за этим те же года три, если не больше, наблюдаю. Никакой работы не чурается, а что делает, делает без пригляда, на совесть. Смелости или доблести особой за ним не наблюдал, а доброты больше, чем за кем бы то ни было, числю. Беднота из бедноты этот скорняк, а щедрее многих. Я тут прикинул, он чуть ли не каждую вторую пару валенок за полцены отдавал, а уж каждую пятую точно дарил. Там у меня сборщица в машине спит, Ярка ее зовут, так вот ее малыш, пока жив был, в дареных валенках ходить учился.
– Твоя работа? – притопнул старик подбитыми кожей сапожками.
– Моя, – с трудом шевельнул одеревеневшим языком Коркин. Так и хотелось ему бросить оружие на песок. Но не для того чтобы уши заткнуть, а чтобы щеки, загоревшиеся румянцем, в ладонях спрятать.
– Ну тогда и я тебе поверю, – расплылся в улыбке старик, – Хотя к себе специальной веры не требую, обойдусь как‑нибудь. Заряжаю, Пустой, я трубки твои. Как – объяснить не могу, но заряжаю. Вот зайду в пленку – опять заряжу. Да толку с них? На шаг действуют, не больше. Ты вот на это лучше посмотри, – Старик встряхнул руками, показал на ожерелья, – Без этого нельзя по Мороси разгуливать. Только если недолго. А то либо вот такие носы вырастут, либо вовсе в зверя превратишься. У вас в Поселке судачили про чудовищ в Мороси? Говорили, что дыра есть в земле и оттуда всякая пакость лезет?
– Чего только не говорили в Поселке, – развел руками механик.
– Так ты не слушай глупую трепотню, – посоветовал Вотек, – Насчет дыры не знаю, а чудовища все местные. Это Морось их изнутри и снаружи перекорежила. Берегись Мороси, механик.
– Пустой! – заорал Хантик, – Что с трупами делать?
– Оставь их, – махнул рукой Пустой, – Идите с Коббой к машине, мы сейчас. Да, заберите у Коркина оружие. Он поможет старику выбраться из оврага.
Вотек дождался, когда Хантик и Кобба разгрузят Коркина, поднял брови, разглядывая Коббу, кивнул как старому знакомому Хантику, потом перевел взгляд на Пустого.
– Это не овраги, – покачал он головой. – Это трещины. Откуда тут овраги, если дождя почти не бывает? Если и попадаются изредка тонкие ручейки, так и то из тех, что из‑под первой пленки выбились. Оттого и народу маловато здесь. Я жил, потому как родом из этих мест. Из Волнистого. Мальчишкой бегал по улицам городка. Все, что сюда накатило, все через меня прошло. Вот и остался. Как выжил, не спрашивай – и сам не знаю. Колодец ведро воды в день давал, мне хватало. Но вроде как жизнь моя в этих местах теперь закончилась. Придется к Брише перебираться. Давно звала, но непросто это – из‑под вольницы в ярмо голову пихать.
– Почему же сразу в ярмо? – не понял Пустой. – Ты вон скольких ватажников поломал, а тут одна баба. Пусть даже и ведунья.
– Ведунья ведунье рознь, – нахмурился Вотек, – Да не в том дело. Ярмо не ярмо, а баба к мужскому лбу – все одно как подпорка к столбу. Прислоняется, чтобы опереться, а постоит годик‑другой – вот уже оказывается, и столб без подпорки не может, качается, на излом идет. Ладно, не о том разговор ведем. Бриша за третьей пленкой живет. К северу придется взять. Твой путь куда лежит?
– В центр Мороси, – ответил Пустой. – Но Бришу твою никак не миную. Заверну. А в центре… Есть там такое место – Бирту. Там у меня интерес. Да и, слышал, светлые что‑то имеют в той стороне. Без них моя пустота уж точно не обошлась.
– Ты не пройдешь туда, – задумался Вотек, – Даже Ленточка не может туда пройти, а она пыталась. Если она не смогла, никто не сможет. Она‑то уж точно имеет для этого причины. Говорит, что и метку, как у тебя, заполучила близ Бирту. У светлых. До них добраться можно, хоть и непросто. Их купола чуть ближе сюда, чем Бирту. Ближе и южнее. Там воздушная дорога кончается.
– Воздушная дорога? – не понял Пустой.
– Увидишь еще, чего зря языком молоть, – усмехнулся старик. – Все увидишь. Вот ты говоришь, что в магию не веришь, а мне до твоей веры и дела нет. Зачем она мне? Я ведь тоже не потомственный ведун: по капле, по штришку собственную голову мудростью полнил. Так и мудрость моя вся из этих мест. Все от Мороси этой треклятой, все она перевернула да вывернула. Здесь еще спокойно, а дальше… И все‑таки никак нельзя без Мороси: с нею я – ведун, Пустой, а выведи меня за железный забор – сделаюсь обычным стариком, которому цена грош, да с приплатой, чтобы яму глубоко не рыть.
– Думаешь, что Морось навечно? – спросил Пустой.
– А будет ли лучше, если ее не станет? – прищурился Вотек. – Да и кто ее сковырнет? Светлые‑то уж точно здесь из‑за нее, однако если и ковыряли что, ничего не выковыряли. Старость учит, парень: не затевай ничего, если сам незатейлив. Я как старый дубовник, что растет в сухом долу. Хорошо бы в сырую низинку, да корни уже не примутся. Хотя если о всем Разгоне подумать, то Морось – зло.
– Пока, кроме первой пленки, зла не приметили, – ответил Пустой. – А этих, – он кивнул на трупы, – и без Мороси в достатке случается.
– Не веришь? – понял Вотек, – Думаешь, я эти побрякушки для форса на себя вяжу? Думай как хочешь, но на тех, кто по Мороси без бисера заговоренного бродит, смотри с опаской. Знаешь, червивых яблочек хватает, но не из всех червячков бабочки вылупляются: синие осы тоже любят личинки в яблоки загонять. Нет, парень, это все не просто так. Морось словно цветок. А пленки ее – словно лепестки. Только вместо нектара в этом цветке – яд. И чем ближе к его центру, тем яда больше. Вот я от яда и сберегаюсь. Видел, какие морды у песьих голов? И это от яда. Все от яда. И ветросли со своими иглами от яда, и твари страшные, что за прочими пленками рыскают, тоже от яда. Все им пропитывается. А я вот с этими побрякушками – как орешек. Только ты не дергайся пока, это дело за долгий срок срабатывает, месяц побродишь – ничего с тобой не станется, а вот к тем из сборщиков, что подолгу Морось топтали, повторю без устали – присматривайся, в них и червоточинка может случиться.
– Эти… песьи головы знают, что Ленточку присылала Сухая Бриша? – повторил вопрос Пустой.
– Не могу сказать, – пожал плечами старик, – Тот, что на лошади ускакал, зелье мне вливал в рот какое‑то. Что я под ним выболтал, не помню. Но вряд ли что серьезное, иначе зачем бы они тащили меня за собой? Только если и сказал что, быстро они не доберутся до Бриши. Да и доберутся – не укусят. Я так понял, что остался один всадник, да и тот подранок, пока он доскачет до пятой пленки, да еще если доберется, да вернется с подмогой, неделя пройдет, если не больше. Успеем предупредить.
– Помогай, Коркин, – взял старика за руку Пустой, – Пошли, прокачу тебя на машине светлых.
– Эка удивил, – усмехнулся Вотек, – У нас, когда я пацаненком был, собственная машина была. Правда, уж не помню, куда мы на ней ездили…
– А сколько тебе лет, Вотек? – спросил Коркин, чувствуя, что худая рука старика крепка и жилиста.
– Много, скорняк, – признался старик, – На таких, как ты, на троих хватит, а то и на четверых. Оставайся Брише прислуживать – и ты столько проживешь, но уж не обессудь. Отольются тебе те годики немалыми слезками.
– У него и без Бриши причины для слез найдутся, – ответил Пустой, – Не переманивай, Вотек, у меня помощника.
– Зачем тебе помощник, механик? – удивился старик, – С твоими умениями ты и без помощников не пропадешь. Кто учил обращаться с рубилом да с короткостволом?
– Не знаю, старик, – с досадой проговорил Пустой, – К дому твоему надо возвращаться?
– Нет, – замотал тот головой, – Не хочу. Все сгорело – что нутро болью полнить, и так полнее некуда.
Старика посадили между Сишеком и Коббой, он огляделся, по очереди кивнул Хантику, Рашпику и Файку, хмыкнул в ответ на кивок Коббы, а потом остановил взгляд на Ярке. Недотрога сидела напротив него, смотрела куда‑то перед собой, но никого не видела. Вотек вздохнул, сполз с сиденья, встал на колени и, стиснув виски сборщицы ладонями, затянул заунывное бормотание‑песню.
– Коркин, – позвал скорняка Пустой, – во‑первых, забудь все, что я про тебя сказал внизу, во‑вторых, не выворачивай шею, смотри вперед и вправо, а то на крышу сейчас полезешь.
Люк вновь был открыт, и отсек вездехода на ходу овевал ветерок. Не прошло и часа, как по левому борту опять показался Волнистый. Вотек оставил Ярку, которая заснула, положив голову на плечо замершему и надувшему губы Рашпику, и уставился в окно.
– Вон в том доме я родился, – прошептал он, ткнув в сторону мертвых домов пальцем.
Никто ему не ответил.
Пустой остановил вездеход на чуть приметной тропе в четверти мили от второй пленки. Она стояла зеленоватой стеной ветрослей. И тоже упиралась в небо.
– Ширина – пятьдесят шагов, – доложил Файк. – В пешем ходу пройти непросто. Прорубаться надо или протискиваться. Но опять же только днем. Ночью стебли у ветрослей словно стальные становятся, да и на иглы легко напороться.
– До ночи еще есть время, едва за полдень минуло, – кивнул Пустой, – Ладно, место открытое. Коркин, последи за горизонтом. Обед! Сишек, доставай свои запасы.
Коркин забрался на крышу вездехода, оглянулся. Солнце нагрело металл так, что сидеть на крыше было малоприятно, поэтому скорняк присел на один из ящиков, к которым пока безуспешно пытался подобраться Сишек. «А ведь до лета еще неблизко, только‑только весна разгулялась, – подумал Коркин, – что‑то дальше будет?»
Внизу зацокал Рук. Коркин улыбнулся, ящер вытягивал шею, словно хотел забраться к своему хозяину. Все‑таки скорняк не мог воспринимать ящера как ящерку. Рук и Рук, а что там Кобба наговорил про зверя – пусть сам с этим разбирается. Хорошо еще, в деревне не знали, что Рук – это она: вовсе бы насмешками извели, особенно после смерти бабки.
Из машины медленно, словно все еще была в полусне, вылезла Ярка. Отошла на пару шагов и села на траву, словно обломками осыпалась.
– Коркин! – крикнул снизу Хантик, – На горизонт смотри, а не на Ярку. Насмотришься еще!
Коркин кивнул, скользнул взглядом к серо‑зеленой стене второй пленки, подумал, что, верно, отсюда разлетаются по всему Разгону ветросли, обернулся к востоку. На горизонте росла точка.
– Сюда кто‑то бежит! – заорал Коркин тут же, вспомнил про бинокль, приложил его к глазам и заорал еще громче: – Скачет! На лошади! На двух лошадях!
Через пятнадцать минут к стоянке отряда Пустого подкатил вспотевший Горник. Обе лошади – и та, на которой он сидел, и вторая, прихваченная под уздцы к седлу первой, – были в мыле.
– Вода есть? – спросил Горник.
– Держи, – бросил фляжку Хантик. – Или лошадям? Где разжился? Степные.
– Лошадям тоже, – оторвался от фляжки Горник, – но позже. Сразу нельзя.
– Что там? – спросил механик.
– Орда, – кивнул сборщик, – Язык знаю не очень хорошо, не все понял, но если хозяева этих лошадок не врали, то за вами послали три тысячи клинков. Остальные пошли вокруг Мокрени к дальним горам. Вроде как добивать светлых. И этих остальных очень много. Тысячи и тысячи.
– Не врали хозяева лошадок? – нахмурился Пустой.
– Не должны были… – Горник вытащил из‑за пояса Широкий нож и с усмешкой облизал его лезвие, – Но уже не переспросишь. В расчете теперь?
– Я тебе и раньше говорил, что ты мне ничего не должен, – хмуро бросил Пустой.
– Ну мало ли. – Горник хлопнул ладонью по прикладу висевшего на плече ружья. – Хорошее ружье должно и стоить хороших денег. Или великих трудов. Ты бы поторопился, Пустой: по моим прикидкам, ордынцы как раз теперь подходят к первой пленке.
– Что им нужно от меня? – мрачно спросил Пустой.
– Не знаю, – пожал плечами Горник и посмотрел на механика с едва утаиваемой усмешкой, словно недоговаривал что‑то, – Ты там у них кем‑то вроде черного колдуна числишься. Оживляешь железо, разговариваешь с камнями. Или досадил какому‑то их правителю. Думаю, что в любом случае тебе с ними брататься нельзя.
– Сам‑то куда теперь? – спросил Пустой.
– Погуляю пока, – уверенно сказал Горник, – Не пропаду, не сомневайся. Только уж и ты не пропадай.

16

Механик не обсуждал с мальчишкой планов, но еще года полтора или два назад Филя понял: Пустой собирается в Стылую Морось. И все, что Пустой делал в эти два года, в понимании Фили свидетельствовало об одном – рано или поздно туда придется отправляться. Нельзя сказать, что Филю очень уж радовало предстоящее путешествие, но слишком огорчаться он тоже не собирался: ведь поход должен был возглавить именно Пустой, а не какой‑нибудь Хантик или, трижды подпрыгнуть на одном месте, Сишек.
Так бы все и произошло, если бы не орда. Еще неделю назад Филя подумывал, что мастерскую бросать на произвол судьбы или на Сишека (что в представлении мальчишки равнялось одно другому) не следует, и может так случиться, что старшим в трехэтажной крепости останется именно он, но никаких планов на собственное, пусть и временное, возвышение не строил. Более того, Филя с интересом ждал заказанных Пустым лошадей, которых должны были пригнать купцы и для которых механик распорядился приготовить стойло на первом этаже мастерской. Однако судьба развернулась так, что вместо лошадей Филе пришлось заниматься вездеходом. Заниматься, покачивая головой и не сдерживая восхищенных возгласов. Когда Пустой намекнул Филе, что вездеход светлые оставили, скорее всего, не просто так и вовсе не для отправки на их базу своим ходом, мальчишка не поверил. Нет, светлые не могли оставить вездеход. Такими подарками не разбрасываются: ладно бы, если возле базы стоял десяток таких машинок, так ведь всего одна была, да и с той Вери‑Ка пылинки сдувал. Однако в переделку вездеход Пустому светлые отдали. Неужели они не могли сами привести его в порядок? Ведь те же запчасти для замены электропривода на механику светлые делали по чертежам Пустого сами. Но если они сознательно отдали вездеход беспамятному селянину, каким бы отличным механиком он себя ни показал, то чего добивались? Посмотреть на то, как несколько лесовиков будут выпутываться из неприятностей? Ну так Пустой нашел и снял все, как он сказал, датчики и камеры. Или не все? А если не все – что светлые могут увидеть? Небритые и испуганные рожи чудом выживших селян? И как понять Пустого, который предположил, что светлые просто‑напросто «изучают» Морось? Что такое «изучать»? Что ж тогда получается, что они и Пустого с компанией изучают? А может, и не отдавать им вовсе эту машинку? Хотя было бы еще что отдавать. Имелся же случай: пустил один бондарь в избу на постой трех лесовиков, проснулся утром, а избы нет – раскатали по бревнышкам и унесли. Шутки шутками, но за этими лесовиками…
Во внутреннем отсеке вездехода, не считая мест водителя, двух его напарников и места за спиной у водителя, имелась еще дюжина удобных сидений. Без учета Рука, которая (Коркин, кстати, упорно говорил о ящерке «он») явно становилась всеобщей любимицей, Филе предстояло разместить на этих сиденьях семерых, что они прекрасно проделали и без его участия. Мальчишке осталось только раздраженно приглядывать за порядком да прикидывать, какую из корзин достать на ужин и что измыслить на завтрак, потому как готовая еда уже стремительно заканчивалась. Впрочем, подопечных Пустого это нисколько не тревожило или тревожило в последнюю очередь, потому как взгляды всех и каждого то и дело обращались к колышущейся пелене ВТОРОЙ пленки. К тому же Файк своей ехидной усмешкой не Добавил спутникам бодрости, не только сказав, что вторая Пленка самая легкая, но и припомнив пару историй, как тот или иной бедолага где‑нибудь в ее толще начинал биться от ужаса и запутывался насмерть. Сборщик, правда, тут же попытался успокоить спутников, объяснив, что наткнуться на кости несчастных невозможно, потому как ветросли тянутся к небу, и кости насмерть запутавшихся бедолаг теперь уже колышутся где‑то на уровне облаков, но спокойствия не добился. Тут же Хантик и Сишек заспорили о том, что это за мерзость такая – ветросли, пока не пришли к выводу, что пакость эту вывела сама Морось, а получилась она оттого, что между первой и второй пленкой очень сухо, и эта самая летающая тина сама навострилась тянуться к облакам, вместо того чтобы годами ждать какого‑нибудь жиденького дождя. Файк тут же вмешался, сказав, что если до второй пленки и сухо, то дальше так сыро, что сырее не бывает, а потом достал тесак и принялся показывать, как следует рубить ветросли. Вотек, который больше присматривался к лесовикам, чем говорил, пустив в седую бороду усмешку, вовсе призвал ничего попусту не рубить, не ломать и не ку‑ рочить, а тихо и спокойно раздвигать стебли и протискиваться между ними. Тем более что все были свидетелями, а Коркин так еще и разглядел через бинокль в подробностях, как тот же Горник подошел к зеленой пленке, замотал глаза лошадям каким‑то тряпьем, раздвинул стебли и потащил животных за собой в открывшийся в пленке прогал.
Пустой мрачно вышагивал вокруг стоянки, что‑то вычисляя, Коркин томился на крыше вездехода, поглядывая на безучастную Ярку, а Филя, обуреваемый хлопотами, прикидывал, что ему делать, если вездеход вовсе откажется заводиться, и что из собранного в дорогу взять с собой, а что оставить в машине.
Наконец, когда солнце скрылось за стеной ветрослей, Пустой полез в кабину, что все сочли командой к отправлению. Коркин нырнул в люк, народ было полез в отсек толпой, но толстяк Рашпик грозно рявкнул, подхватил за талию сидевшую истуканом с куском лепешки Ярку и закинул ее в машину первой. Недотрога упала на сиденье позади тут же одеревеневшего Коркина и замерла.
– Файк, – спросил Пустой, – никогда не поверю, что ты этого не делал. Если ветросль отсечь от корня, что будет?
– Ничего, – задумался сборщик, – Они же все сплетенные друг с другом. Пусть и слоями, но сплетены. Разодрать можно, но вспотеешь. Это ж не шальная тина, которая бултыхается где‑то в степи. Да и вся эта зеленка, что небо мутит, чаще всего вот из таких же, подрубленных.
– Файк, – покачал головой Пустой, – я слишком хорошо тебя знаю. Никогда не поверю, что ты не выпутывал с края второй пленки один или два стебля и не пытался на них подняться.
– Пытался, – признался Файк. – Только не вышло ничего. Не тянут два стебля веса человека.
– Я пытался, – закряхтел Хантик, – Лет так с пятнадцать назад. Мы с ткачом тогда ходили за вторую пленку. Грибы там уж больно хороши раньше были. А ветросль пореже росла. Ну и… забавлялись. Выпутывали стебли и пробовали подняться по ним. На восьмом стебле начинает вес человека держать. Я тогда целый пучок вытянул, думал, залезу на три‑четыре локтя, а этот ткач, чтоб ему подпрыгнуть за пологом, рубанул по корням. Меня и потащило. Считай, с высоты твоей мастерской сверзился. Вот тогда колено и повредил. Меня потом этот шутник на себе до самой Гнилушки тащил.
– Значит, десять стеблей поднимают вес человека, – задумался Пустой. – Ширина пленки – пятьдесят шагов. Стебли растут плотно, на ладони – как раз десять стеблей будет. Ширина вездехода – больше семи локтей. Получается, на каждый шаг при этой ширине будем подминать под тысячу стеблей. Если так, то три шага – и вездеход потащит кверху.
– Вряд ли, – усомнился Хантик, – Если и поднимет на два‑три роста, все одно соскользнем, свалимся.
– И ты думаешь, что нам это принесет пользу? – спросил Пустой. – Но вырубать просеку… Как быстро она затянется?
– Неделя пройдет, – прикинул Файк, – Все равно вырубать придется, по‑другому никак. Боишься, что орда через Нашу просеку двинется?
– Боюсь, – кивнул Пустой.
– Рубить надо, – кивнул Хантик, – Но ветросли плохо рубятся, до темноты провозиться придется. Если, конечно, сразу сейчас не начнем, да по всей ширине, человек пять с рубилами…
– Это тебе не сено косить, – запыхтел Рашпик, – Хочешь, чтобы мы головы друг другу поотрубали? Рубить‑то надо у корня, да над головой, отрубленное‑то не улетает, сплетены они. Когда сборщик с узкой тележкой идет, которую между стеблями не протащить, и рубит от земли и в пояс, и то с утра начинает и к вечеру заканчивает. А ты сказал. Ночевать тут надо, а утром врубаться.
– А орда как раз теперь проходит первую пленку, – прищурился Пустой, – Ветросли ведь не горят?
– Нет, – мотнул головой Файк, – Давно бы тут все пожгли. Истлевают, правда, если жечь что‑нибудь под ними, так тут и жечь нечего. Пробовали как‑то масло лить и жечь, но иглы грунт рыхлят, все масло в почву уходит, не получится.
– Ладно, – кивнул Пустой и стронул вездеход с места. – Сейчас посмотрим, что можно придумать.
Он подогнал машину почти к самой стене. Филя затаив дыхание вглядывался в колышущуюся перед ним серо‑зеленую массу, а Пустой выдернул из‑за пояса дробовик и открыл дверь.
– Филя, за руль, двери закрыть. Рашпик, не своди глаз с заднего стекла. Я на разведку. Вернусь минут через пятнадцать. Ждать.
Спрыгнул на каменистый грунт, на котором даже колеса вездехода следа не оставляли, подошел к пленке, раздвинул крайние стебли и протиснулся между ними. Ну точно как Горник, разве только без лошадей пошел, да и то сказать – Горника весь поселок за старожила Мороси числил, а Пустой‑то первый раз за ограду шагнул.
За полосой стеблей что‑то вспыхнуло, или Филе показалось, он не понял. Мальчишка выпучил глаза, наклонился вперед, но так ничего больше и не разглядел.
– А этот ваш Пустой… – подал голос Вотек, – Он случайно не колдун?
– Нет вроде, – выпятил нижнюю губу Хантик, – Не замечал я никогда, чтобы он колдовал. Но ему его беспамятство – как нож в сердце. Иногда по часу высиживает, пальцы сомкнет и морщится, что‑то вспомнить пытается. И пальцы иногда прикусывает, словно они не чувствуют ничего.
– Может, он на ту сторону пошел? – предположил Сишек. – С той стороны растопка какая есть, чтобы просеку выжечь?
– Сыро там, – пожал плечами Файк. – И так‑то сыро, а если к югу брать, так и вообще болотина. Можно чего‑то найти, но далеко отходить придется, да и небезопасно между пленками в одиночку.
– А у него дробовик! – не согласился Рашпик.
– Какой у него дробовик? – поморщился Файк, – Не знаю уж, под какой патрон, но на вид игрушка‑безделушка – вся польза, что блестит как новенький. Филя, что делать будем, если он не вернется через пятнадцать минут?
– Ждать будем, – решительно ответил Филя, запнулся и продолжил: – Через полчаса не появится – пойду я. Старшим останется Коркин.
– Коркин, – проскрипел Хантик, – я всегда говорил, что, если долго валять хорошие валенки, рано или поздно доваляешься до вожака. Ты – живой пример. Может, тебе за шапки взяться?
Филя повернулся к Коркину. Скорняк сидел неподвижно, расправив плечи и уставившись в стекло, но все его мысли были за спиной. Ярка‑недотрога уткнулась носом в плечо скорняка и закрыла глаза, словно боялась что‑то спугнуть, как боялся того же самого и Коркин.
– Давно живу, – вдруг проговорил Вотек, – Когда ты, к примеру, Хантик, сопливым мальчишкой первый раз за первую пленку выбрался, я уже тогда старым был. И вот что я скажу: как бы плохо ни было, как бы тошно ни казалось, может быть еще хуже.
– Пустой! – обрадовался Файк.
Механик раздвинул стебли ветрослей и замахал руками. Филя завел вездеход, плавно подал его вперед, вильнул чуть правее, как показывал Пустой, и стал медленно править его на стену. Стебли ветрослей натянулись, дрогнули и стали укладываться под днище и колеса вездехода, шурша по стеклу и позвякивая стальными иглами о серые обводы корпуса. По сторонам просеки, которую Пустой только что создал каким‑то непостижимым образом, стебли оказались черны от копоти, а та прослойка, которую он оставил с внешнего края, теперь шуршала по днищу и по крыше вездехода. Через полсотни шагов пленка закончилась, но Филя продолжал подавать вперед, пока Пустой не махнул рукой. Он запрыгнул в кабину, сел за руль, резко сдал назад и вывернул в сторону. Лента ветрослей медленно поползла обратно.
– И в самом деле слоями растут, – согласился с Файком Пустой, – На нашу удачу, слои как раз идут вдоль пленки. В противном случае пришлось бы прожигать сплошной тоннель. И так с натугой прошли.
Филя оглянулся. В зеленой стене темнела дыра.
– Как ты это сделал? – спросил Хантик.
– Колдовства не применял, – уклончиво ответил Пустой. – Но с местными законами природы так и не разобрался. Неясностей пока слишком много.
Филя посмотрел вперед. Перед вездеходом тянулась кочковатая сырая равнина, пятнами заросшая высокой травой. Но над ней торчали огромные, раскидистые деревья, каждое из которых было выше самого высокого дубовника настолько же, насколько дубовник вырастал выше крохотного ягодного куста! Они были выше холмов! Едва ли не выше зеленой стены второй пленки! Они упирались в самое небо! И в едва различимых в высоте кронах что‑то мелькало, трепетало, шевелилось, а между деревьями плыли крохотные облака всех цветов.
– Любить‑перебить! – восторженно прошептал Сишек.
– Однако вымахали! – очумело замотал головой Хантик, – Если и грибы так подросли, то, считай, в каждом можно дом вырубать!
– Дом не дом, а лавчонку можно, – хихикнул Файк, – но это к северу забирать надо. Там посуше. Да и большие грибы замучаешься рубить: у них плоть словно старая резина – топор отскакивает!
– Некоторые говорят, что Морось начинается только после второй пленки, – проговорил Вотек, – А деревца‑то в самом деле подросли. Раза в два с тех пор, как я последний раз здесь бывал. Еще немного – и небо подопрут. Нам нужно правее забирать, левее совсем болото будет. Тут‑то и то сыро.
За спиной послышалось хлюпанье. Ярка‑недотрога рыдала, вцепившись в плечо Коркина.
– К Брише ведь к северу, к холмам надо править? – спросил Пустой.
– Точно так, – кивнул Вотек.
– Тогда пойдем левее. – Он двинул вперед вездеход, включил освещение, к которому Филя так и не успел приложить руку. – Сделаем крюк для преследователей. Смотри‑ка, Филипп, и без твоего усердия кое‑что заработало. Пойдем по сырому месту. Пусть конница ордынцев испробует трясинки, если на наш след ляжет.

17

Ярка вцепилась в плечо Коркина так, словно боялась утонуть. Сначала просто тыкалась в него носом, стискивала пальцами, наминала синяк над лопаткой, а потом, когда Пустой вывел вездеход из‑под полога ветрослей, зарыдала вполголоса, заскулила. И Коркин, который никогда не был с женщиной, сам едва сдержал слезы. Не из‑за того, что плакала Ярка, и не из‑за того, что по зиме она как‑то привезла на полозе малыша, чтобы тот потопал перед скорняком подаренными валенками. Из‑за всего прочего. Из‑за матери, которая нашла его будущего отца в степи, покалеченного, замерзшего, без одного уха, покрытого, как она говорила, шрамами от ударов плетью и которого через пять лет шутки ради ткнул в горло ножом ордынец. Из‑за нее же, прикладывавшей к собственному телу и лицу раскаленные камни, чтобы уродством отвратить ордынцев от похоти и вырастить сына. Не отвратила. Шкуру коровью накинули и надругались. Из‑за сестры, которую увели еще до смерти матери и которая не прислала из орды ни весточки, ни подарка, что дало бы знать семье, что жива она. «Замучили, – вздохнул заезжий купец, – если в орде даже служкой бы стала или наложницей, по‑любому бы отписалась». Из‑за бабки, что приютила Коркина и сразу сказала, что помощник ей нужен и никто больше, а если судачить о чем в деревне будут, Коркину следует молчать и глупо улыбаться, и чем глупее, тем лучше. Наверное, и из‑за Ярки тоже, потому как старое все уже переболело и зарубцевалось, а Яркины слезы по‑свежему лились. Да и знал Коркин, что больнее собственной боли та боль, что близкого корчит.
Солнце клонилось к вечеру. Вездеход уверенно порыкивал в высокой траве, покачивался на пластах трясины, разбрызгивал черную грязь топи. Кое‑где над болотом вздымались узловатые корни древесных гигантов. Пустой или объезжал их, или переваливался сверху, опасно наклоняя машину, и тогда Хантик начинал вполголоса ругаться. С каждой милей болото все больше обращалось в заросшее тиной озеро. С сумерками на стекло начала липнуть мошкара, пару раз на передок вездехода откуда‑то сверху валились толстые, с руку, змеи, а прямо по курсу что‑то ныряло, взмахивало хвостами, пускало пузыри.
– Хантик, – спросил трактирщика Пустой, – ты рассказывал про сборщика, который ходил между второй и третьей пленкой к реке на рыбалку. Ну тот, который погиб. Я тебе сразу скажу, что в этой трясине тому, кто ищет смерти, ватажников разыскивать ни к чему. Если бы такая топь полосой шла, можно было бы вообще ордынцев не опасаться.
– Тогда тут посуше было, – проскрипел Хантик, – Да и ход на юг был вдоль самой пленки. Сырость нынешняя, наверное, от этих деревьев. Земля, наверное, от их тяжести прогибается! Вот уж не думал, что деревяшки на меня ужас нагонят. Они и раньше маленькими не были, ну в два раза выше дубовника, но не в десять же. И не в двадцать. А теперь‑то как быть? В такой сырости и поужинать не остановишься. Мокрота кругом, в ней страсть какая‑то плещется, а гнус такой крупный о стекло бьется, что не ему от птиц сберегаться, а птицам от него.
– Вотек, а люди на этой полосе есть? – спросил Пустой, чуть сбавив скорость в месиве воды, коряг и заросших тростником островков.
– С десяток деревень севернее, где посуше, – пробормотал ведун. – Но там все больные. И то сказать – за холмами край Гари. Оттуда вся пакость в этих краях.
– А я думал, что из‑за реки, – встрял в разговор Рашпик. – За рекой же последние пленки? Значит, и пакость оттуда!
– Это не пакость, – подал голос молчавший до этого Кобба. – В моей стороне растут такие деревья. Правда, листья у них другие. А в остальном такие же. Только болот вокруг них нет. Кругом чистая вода, озера, лагуны. Хорошо.
– Если так дальше пойдет, здесь тоже чистая вода будет, – буркнул Хантик, – Уже теперь почти по воде идем. Пустой, забирай к северу, с десяток миль точно пробурлили, не по себе мне так. По нужде даже отойти некуда – не отплывать же!
– Я бы потерпел пока, – усмехнулся Пустой и резко повернул рулевое колесо влево. Над зеленоватой, кажущейся в сумерках серой гладью взметнулось что‑то длинное и гибкое и с силой ударило по тому месту, где через секунду должен был находиться вездеход, – Пожалуй, стоит прибавить скорость, – сквозь зубы заметил Пустой, упираясь ногой в педаль.
– Змея? – пролепетал Сишек, – Если здесь такие деревья, я представляю, какие здесь звери!
– Не змея! – испуганно заорал от заднего стекла Рашпик, – Это что‑то вроде черепахи! Огромной черепахи! А то, что мелькало, – это ее хвост с какой‑то шишкой на конце. Если она и не проломит им вездеход, то стекла повышибает точно!
Коркин оглянулся и в помутневшем стекле задних дверей разглядел силуэт существа, которое явно превосходило размерами вездеход.
– Если это черепаха, то я муравей, – прошептал странно тонким голосом Хантик. – Да она гребет за нами быстрее, чем Сишек бежит к трактиру!
– Коркин! – приказал Пустой, заставив вездеход надрывно заурчать. – Перезаряди ружье, вставь обойму с пулями. Сдвинь люк, высунься до пояса и попробуй остановить это чудовище. Да захлестни ремень вокруг запястья: потерять твою стрелялку нам никак нельзя. Быстрее!
Коркин снял с плеча ладонь Ярки, поймал быстрый взгляд испуганных черных глаз и шагнул в отсек. Рашпик сдвинул люк, скорняк ступил на лестницу, высунулся и тут же и вправду чуть не уронил ружье. Вряд ли то чудовище, которое мчалось за ними, было черепахой, но панцирь оно имело таких размеров, что в нем не только можно было бы спрятать вездеход, но и разложить рядом костер. Из панциря торчала голова с парой светящихся глаз и с огромным клювом, которым тварь, похоже, намеревалась протаранить заехавших в ее владения наглецов. По бокам чудовища работали лапы‑ласты, но тварь не плыла – она скользила по поверхности топи и с каждым гребком сокращала расстояние до выбранной ею добычи.
– Коркин! – закричал Пустой, но скорняк уже ловил в прицел морду чудовища. Выстрел получился не столь громким, как на крыше мастерской, но приклад так ударил в плечо скорняка, что тот чуть не провалился в люк. Чудовище зашипело, но не сбавило скорости.
– Пуля не пробивает клюв, – крикнул Коркин.
– Бей по глазам! – зарычал Пустой.
Коркин выстрелил еще. Чудовище завыло и еще сильнее заработало лапами, приближаясь к вездеходу. Скорняк почувствовал, что его охватывает жар. Если пуля и попала зверю в глаз, то уж точно не заставила его закрыться. Коркин вновь приложил ружье к плечу, но зверь с воем раскрыл клюв и закрыл им часть морды, подставив под выстрелы черную глотку. Почти сразу откуда‑то сверху со свистом стеганул толстый хвост, и утолщение на его конце размером с Рашпика просвистело над головой скорняка и выбило из болота столб грязной воды. Файк что‑то заорал, а Хантик надрывно завыл.
Коркин тряхнул головой, смахивая с лица вонючую тину, и уже не целясь выпустил одну за другой оставшиеся пули зверю в глотку. Чудовище заревело еще громче, рванулось вперед, почти уже настигая машину, и в то же мгновение уродливая морда зверя вспыхнула и обрушилась отвалившимся клювом в трясину. Вездеход обдало грязью, и Коркина вывернуло на крышу машины от попавшей в рот тины.
– Ну и вонь! – выругался внизу Пустой.
Мокрый скорняк сполз по лестнице и увидел, что вездеходом управляет Филя, пол отсека залит грязью, а не менее мокрый Пустой стоит у заднего люка и снимает с дробовика тину.
– Вот и поохотились, – подмигнул Коркину механик, с усмешкой окидывая взглядом заляпанных грязью перепуганных спутников. – Но добычу подбирать не будем. И что‑ то мне подсказывает, что рыбалка в этих краях нежелательна.
– Теперь понятно, как мы прошли пленку, – спрятал под мышки дрожащие руки Хантик, – Огнем твой дробовик плюется.
– Случается иногда, – кивнул Пустой и похлопал Филю по плечу, – Давай, приятель, потеснись, уже темнеет, и мне не хочется ночевать в луже. Коркин, закрой люк, боюсь, что тут даже гнус с мою голову! Ты хорошо стрелял, кстати. Но твои пули для этого зверька – словно мухи.
– Зато местные мухи как раз для пуль, – нервно выдохнул, зажимая нос, Файк.
– А Рук‑то, – засмеялся Кобба, – Еле удержал его! Хотел в открытую дверь броситься на черепашку!
– А может, они родственники? – с трудом изобразил на лице усмешку Рашпик, на что получил свою порцию гневного цоканья.
– Воды бы плеснуть в отсек с десяток ведер, – поморщился, освобождая место механику, Филя.
– Нет, – покачал головой Пустой, выворачивая рулевое колесо, – Десять ведер только на меня. И столько же на Коркина. Кобба, а в той твоей стороне, где растут такие же деревья, водятся такие зверьки?
– Не замечал, – пожал плечами отшельник, – Но пакости хватает.
– Вот бы дом построить из этой пакости! – икнул Сишек. – Запечь ее в углях, навесить дверь, вырубить закуток и спать. Захотел поесть – резанул от стены и дальше спи.
– Стухнет, – удивленно покосился на бражника Рашпик. – Хотя если собрать весь Поселок…
– Зачем Поселок? – захихикал Хантик. – Одного тебя, Рашпик, хватит!
– Нет больше Поселка, – отрезал Пустой.
Коркин с сожалением стянул с плеч промокший плащ, скатал его и бросил под ноги. Ярка словно ждала этого – тут же снова ткнулась носом в плечо скорняка. Пустой покосился на Коркина и щелкнул чем‑то на панели машины. Из‑под ног повеяло теплым ветерком. За окнами стремительно темнело.
Твердую землю колеса вездехода почувствовали уже в полной темноте. Небо затянули облака, и в прорехи между ними звезды посверкивали только изредка. Луна еле‑еле подсвечивала облака изнутри. Механик вел машину, вглядываясь в странную картинку, появившуюся перед ним, и Коркин, стараясь не разбудить недотрогу, вытягивал шею, с недоумением пытался понять – почему все цвета на ней искажены?
– Приборы не могут видеть свет в темноте, – важно пояснил скорняку Филя. – Но они видят тепло. Деревья, камни, трава – все имеет разную температуру. Разное тепло то есть. И прибор их выделяет. А вот эти точки – птицы. Видишь, какие они яркие. Потому что живые. Теплые.
– Чтобы я заблудился на первой пленке! – восхищенно прошептал Файк, – Да с этой вашей гляделкой – да на охоту!
– Сиди уж, охотник, – проворчал Хантик, – Ты бы лучше подсказал, где остановиться, чтобы переночевать. Надо же и по нужде отойти, и грязь эту с лица смыть, и в живот что подбросить.
– И подлить тоже, – поспешил добавить Сишек.
– Так у меня, я вижу, советов не спрашивают! – обиженно проворчал Файк.
– Советы твои еще потребуются, – бросил механик. – Пока, судя по карте и по тепловизору, впереди равнина и мелколесье, гиганты все остались там, в низине. Хотя и эта не пригорок. Весь левый берег реки пологий? До холмов, что начинались у Волнистого, еще миль двадцать, но мы туда не поедем.
– Логово Бриши в утесах, – подал голос Вотек, – Холмы к западу все выше становятся, а уж к пятой пленке прямо горами обрываются. Хотя, конечно, до дальних гор тем увалам куда как далеко.
– Горы нам ни к чему, – ответил механик, – До третьей пленки еще миль десять, но мы скоро встанем. Я слышал, что тут есть стоянка с родником. До утра орда не пойдет через вторую пленку?
– Если она еще первую прошла, – буркнул Хантик.
– Здесь! – вскрикнул Файк, вглядевшись в картинку перед Пустым. – Раздвоенное дерево справа! Где‑то в миле. Там родник есть, кострище. Ну я же говорил еще в мастерской! Мы всегда там привал устраивали, и местных здесь мало. Точно. А мы здорово левее тропы забрали. Тут и правда мелколесье. И грибы есть. Вот! Это не валуны, а грибы. И это…
– Что это? – снизил скорость Пустой.
– Не знаю, – пролепетал Файк.
Коркин еще сильнее вытянул шею. У основания далекого раздвоенного дерева, которое казалось на фоне темного горизонта тонкой рогатиной, что‑то лежало. Точно прилегла отдохнуть корова или что‑то вроде того. Механик приблизил изображение, и Коркин явственно различил какую‑то кучу у ствола, которая была чуть светлее травы.
– Полмили осталось, – заметил Пустой, сбросил увеличение и повернул руль.
Через несколько минут механик остановил вездеход, ощупал тепловизором окрестности, показал Филе на свое место, открыл дверь.
– Все остаются в машине, Коркин – со мной.
Тучи продолжали застилать небо, и скорняк сполз с подножки машины, нащупывая землю ногами, в полной темноте. Мокрая от росы трава тут же намочила колени. Все, что на тепловизоре вездехода казалось отчетливым и различимым, теперь скрывала тьма.
– Кровью пахнет, – пробормотал Пустой и включил Странную лампу, которая выбрасывала узкую полосу света. – Иди, Коркин, за мной. Так. Привал был. Шалаш вижу, следы конских копыт вижу, кострище вижу. Еще теплое. А вот и то, что лежало.
Механик направил вперед луч света, и Коркин поперхнулся глотком ночного ветра. У основания дерева лежали окровавленные трупы. Механик подошел поближе, присел на корточки, перевернул одно из тел, посветил на лицо.
– Разбойники, – бросил негромко, – Собаки на щеках. Из уже знакомой компании, стояли тут дня три, ждали тех, кто ушел за Вотеком. Или просто кого‑то ждали. А вот это твой знакомец: пуля засела в лопатке. Но, как и прочие, зарублен тесаком или мечом. Здесь пять тел. Интересно, спасся ли кто‑нибудь? Позови Вотека, Коркин. И кого‑нибудь, кто может читать следы.
Коркин подбежал к машине и заглянул внутрь. Почти все уже спали. Только Хантик сердито жмурился да Филя потирал глаза.
– Я тоже не сплю, – приоткрыл один глаз Вотек.
– Пустой спрашивает: может ли кто‑нибудь читать следы? – прошептал Коркин, – Там трупы.
– Я могу, – зевнул Вотек.
– Никак еще и следопыт? – хмыкнул Хантик.
– Я умею смотреть, – гордо заметил старик, – А это, дорогой мой, кое‑чего стоит!

18

Когда Филя выбрался из машины и отправился к источнику, утренний туман уже рассеялся, но трава еще была сырой. И не только от росы: ночью шел дождь. Вконец вымотанный и уставший, как и все, мальчишка свалился с ног уже после полуночи и спал в кресле под шорох капель, иногда приоткрывал глаза, видел силуэт Пустого над панелью машины и даже сквозь сон обижался на него: зря механик заставил его спутников мыть вездеход – дождь бы и так все смыл. Ну не внутри, так снаружи – точно смыл. Да и трупы ватажников к чему было закапывать? Отнесли бы их подальше, а там уж зверье и само разобралось: ведь порыкивал кто‑то всю ночь поблизости.
Вчера Вотек долго бродил вокруг мертвых, щупал траву, отмахивался от не слишком крупного, но надоедливого гнуса, нюхал окоченевшие трупы, пытался заглянуть в остановившиеся глаза, потом со вздохом присел на лежавший возле источника ствол дерева.
– Дозор здесь стоял, – сказал уверенно, – Уж не знаю, зачем эти собачьи рожи ловят девчонку, но здоровяк, что тащил меня на плече, сразу заявил: никуда она не денется. Сетка раскинута. Похоже, выставили эти молодцы соглядатаев на всех тропах.
– И кто же их так? – прищурился Пустой.
– Горник, – твердо сказал Вотек.
– Вот как выходит, – задумался, присев возле убитых, Пустой.
– Точно, – кивнул Вотек, – Смотри сам. Три конных следа сюда. Один – от того молодца, которому скорняк в спину пулю засадил, а еще два следа – от Горника. Лошадки шли почти след в след, вторая бежала налегке. Вряд ли так совпало, да и лошадки‑то у Горника ордынские: смотри – подковы простые, без шипов, широкие, а у лошади собачника – подковы с шипами.
– Почему с шипами? – встрял в разговор Хантик.
– Пятая пленка – ледяная, – пожал плечами Вотек, – Собачники из‑за пятой пленки пришли.
– Значит, так, – нахмурился Пустой. – Тут стоял дозор из четырех, как ты говоришь, собачников. К ним подъехал раненный Коркиным пятый. Затем на них наткнулся Горник, порубил их всех, собрал оружие, лошадь и отправился дальше?
– Горник – серьезный сборщик, – кивнул Хантик, – Но злой. Смотрит на тебя, улыбается, а тебе кажется, что он сейчас глотку тебе перережет.
– Мне он зла не делал, – ответил Пустой и вновь посмотрел на Вотека: – Так все было?
– Не так, – не согласился Вотек, – Здесь было не четыре собачника, а пять. И подранок прискакал сюда шестым. Но рана у него оказалась серьезной: лопатка пробита, легкое зацеплено. Уж не знаю, как он прошел вторую пленку, но Уже здесь умер. Так что Горник рубил мертвого. Или чуть живого.
– Зачем? – не понял Хантик.
– Не знаю, – пожал плечами Вотек, – Может, в горячке? Только подранок успел рассказать о вас. Иначе зачем пятый собачник сел на его лошадь и погнал ее на запад?
– А потом к источнику подъехал Горник, – согласился Пустой.
– Горник особенный, – запустил пальцы в бороду Вотек. – Ничего не боялся. Лишних слов никогда не молвил. Серьезный лесовик. Опасный. Я, когда с ним говорил, всегда серебряный рожок в руках держал.
– А как ты их заряжаешь? – опять подал голос Хантик.
– На четвертой пленке, – хмыкнул Вотек. – Там всякий свой заряд получит, хромой, не сомневайся. Впрочем, зарядить можно на любой, кроме второй, да и на первой не пробовал. Не было охоты нутро корежить.
– Но у Горника не было тесака, – заметил Пустой, продолжая рассматривать трупы, – А тут работали тесаком. Не ножом.
– Не было – значит, появился, – поднялся Вотек, – Взял у этих. Горник мог. Он у кого хочешь мог взять все, что хочешь. Что делать‑то будем?
– Закапывать, мыть, мыться, ужинать, спать, – перечислил Пустой.
Закапывать, мыть и мыться пришлось еще с час. Ужинали уже в полусне и под шум дождя. Пустой разрешил обойтись без караула, отогнал вездеход в сторону, приглушил двигатель и включил обогрев отсека, потому как народ остался в отсыревшем белье, а верхняя одежда продолжала мокнуть, разложенная на крыше вездехода. Хантик, правда, выразил сомнение – мол, сопрут, – но успокоился, когда Филя вытащил десяток войлочных одеял. Вскоре отряд уже спал. Не было сил даже на храп. Сишек и тот сопел, как пробитый стрелой мех, а не выписывал рулады, как делал это в мастерской.
Проснувшись с первыми лучами солнца, Филя толкнул Коркина, указал на место за управлением вездеходом, спрыгнул с подножки машины и туг же увидел Пустого, который, раздевшись по пояс, медленно танцевал меж низких кустов. Для Фили причуды механика были не в диковинку, но впервые он мог рассмотреть его движения при дневном свете. Покрытое шрамами и перевитое жгутами мышц тело Пустого двигалось так медленно, что Филя невольно поднял руку, ожидая, что и его движение окажется столь же растянутым и неторопливым. Но рука взмахнула как обычно.
Филя пробежал к роднику, зачерпнул деревянным ковшом холодной воды, попил, побрызгал в слипающиеся глаза, тут же вспомнил об утреннем, отбежал за плотные кусты еловника и там же, выбрав на высоте шести локтей горизонтальный сук, начал с пыхтением подтягивать к нему подбородок. Выходило пока двадцать раз с небольшим. Ничего, когда впервые повис, и разу не мог подтянуться. Зато Пустой пообещал, что как будет полсотни подбородков, так возьмется учить Филю махать мечом.
– Завтракать, – коротко бросил механик, когда уже умытый и разогревшийся мальчишка вернулся к машине.
Повторять не пришлось. Филя достал последние лепешки, мясо, стручки полевика, вытянул из ящика мех с разбавленным вином, чем изрядно приободрил Сишека. Бражник с исполненным страданием лицом сидел на нижнем лепестке задней двери и думал, спрыгивать босыми ногами в холодную и мокрую траву или обождать. Народ начал просыпаться и протирать глаза.
– О чем думаешь? – спросил через полчаса механика Вотек.
– Думаю, как дальше поступать, – скупо обронил слова Пустой, – Что про третью пленку скажешь, ведун?
Вотек бросил хитрый взгляд на Филю, который пасся неподалеку, посмотрел на юг, где дивными зелеными скалами вздымались кроны древесных гигантов, перевел взгляд на запад. Едва скрываемый мелколесьем горизонт был отчерчен серой каймой третьей пленки.
– Сдается мне, механик, что ты про каждую из пленок лучше меня знаешь, – расправил Вотек бороду. – Я уж не говорю о карте, о которой слышал. Ты на нее не надейся особо. Пытались тут некоторые в первые годы карты рисовать, только чем дальше к центру, тем меньше им веры. Сегодня холмы торчат, а завтра болото пузырями пучит.
– Знаю не знаю, а никакое знание против пробы ничего не стоит, – согласился Пустой, – Да и карта у меня… Набросок того, что со спутника, с неба, можно сказать, удалось срисовать. Только что с той карты? После пятой пленки Морось облаками затянута.
– И не только облаками, – выпятил губы Вотек. – Хотя я там не был. Ты бы собачников о том, что за пятой пленкой, спрашивал. Будут еще дозоры – не клади всех, оставь одного для разговора.
– Как сложится, – прищурился Пустой, оглянулся на отряд, который разбрелся вокруг вездехода. – Так что с третьей пленкой?
– В ней боль, – объяснил Вотек. – У всякого своя, но боль. У меня вот всякий раз ноги скручивает. У кого‑то сердце. А кому‑то и лезть в третью пленку не стоит. Имей в виду, механик, всякая твоя боль, что ты пережил, к тебе вернется. Все свои раны вспомнишь. Не боишься?
– Не боюсь, – твердо сказал Пустой, – Какая‑никакая, а все память.
– Пустой.
Ярка‑недотрога впервые подала голос с тех пор, как узнала о гибели сына. Подошла, смахнула со лба спутанные пряди, поправила на плече колчан, протянула ладонь с монетами:
– Забери свои деньги, Пустой. Возьми меня в отряд.
Глухо говорила. Как лицо ее осунулось и поблекло, так и слова стали сухи и бесцветны. Голос будто отцвел.
– Оставь себе, – ответил механик. – Ты и так со мной. Филипп!
Филя, который стоял рядом и крутил головой, приглядывал и за гибким, живым Файком, и за степенным, неторопливым Рашпиком, и за Сишеком, который стоял возле машины и с жаждой разглядывал закрепленные на ее крыше ящики с глинками, вздрогнул.
– Филипп, – Пустой постарался улыбнуться, – отправляемся. Десять минут на сборы. Собери людей.
Завтрак много времени не занял: подсохшие лепешки и последние куски копченого мяса не требовали много времени, а уж легкое вино и вовсе проскакивало, не задерживаясь во рту. Спутники заняли места, с гримасами разобрали сырую одежду, но в отсеке стояло молчание. Все искоса посматривали друг на друга. Хантик щурил глаза и язвительно усмехался, Файк застыл, уставившись на Коббу, тот с сожалением вглядывался в разодранные мысы собственных сапог. Ярка опять уткнулась носом в спину Коркину, Вотек с мягкой улыбкой высверливал взглядом каждого по очереди, а Сишек крутил головой с самым глупым видом. Разве только Рашпик опять сопел, прижавшись ухом к заднему борту, да Рук, которому досталось немало хрящиков поверх задавленной в кустах небольшой ящерицы, блаженно цокал, вытянувшись на полу. Все дело было в том, что сразу после завтрака Коркин притащил от родника ожерелье. Оно висело на высоте десятка локтей и, по уверению скорняка, появилось не более получаса назад.
– Мое, – хмыкнул Вотек, – А я уж думал, что слетело с руки утром или ночью. Только камней стало меньше на нитке, да и расставлены они… иначе. Кто баловался? – Баловался? – оскалил зубы Файк. – Ордынцам кто‑то путь наш метит! Читать камни не умею, но будьте уверены, все на этой нитке – и сколько нас, и куда путь держим! Смотрите, камни‑то не просто так подобраны! Оставлены только черные и белые, а вон на руках у Вотека их – всех цветов!
Филя тогда испуганно напрягся. На каждого посмотрел, о каждом подумал. И так тошно мальчишке стало, словно ел кашу, ел, а на дне миски вареных червей нашел. А Пустому хоть бы что – скомандовал по местам, да спокойно так, не повышая голоса, через плечо бросил:
– Следствие вести не буду, и так все раскроется. Едем к Сухой Брише, там и поговорим. Она ведунья из лучших, каждого насквозь видит – не только сразу скажет, кто весточку ордынцам сплел, но и распознает, сколько тот же Сишек глинок у меня утащил и где запасы свои прячет.
Сишек тогда хоть и под хмельком уже был, брови испуганно поднял, а прочие замолчали как по команде. Пустой же двинул вездеход с места и повел его по мокрой траве к далекой еще пленке, которая чем ближе, тем больше казалась похожей сначала на черную ленту, а потом на черную непроглядную стену.
Часа не прошло, как выросла она до неба, и так отчего‑то тоскливо стало Филе, что захотелось остановиться, замереть, свернуться в комок и уснуть, а проснуться в целенькой, не взорванной мастерской, чтобы с утра пораньше бежать на кухню, потом к Сишеку, а уж потом – вниз, к сборщикам, смотреть, что и кто принес из Мороси…
– Что там? – спросил Пустой Коркина, который высунулся из люка с биноклем и смотрел назад.
– Ордынцы, – сдавленным голосом сообщил скорняк, – Далеко, не разберешь. Милях в пяти. Мелколесье это приглядеться не дает, но много – за тысячу. Медленно идут. Как раз теперь у родника.
– Да, – заметил Пустой, – Следа нашего не спрячешь.
– А что они нам сделают‑то? – надул грудь Файк, – Да если и догонят? Мы же в железе, не выковырнешь!
– Хочешь попробовать? – хмыкнул Хантик.
– Пробовать не будем, – отрезал Пустой, – Внимание! Сейчас проходим через третью пленку. Будет больно.
– Очень больно, – оскалился Файк, – Я пацаном ногу ломал, так вот на третьей пленке всякий раз этот перелом вспоминаю. Правда, тут больнее. Одно дело на самом деле сломать, другое – здесь. Потому как ждешь. Ждешь и получаешь. И не один раз. Широкая она, третья пленка. С четверть мили. Лошадь, чтобы через нее прошла, нужно пойлом поить. Главное – не перестараться, а то свалится по дороге. Тогда сдохнет.
– Собачники обходятся без пойла, – усмехнулся Вотек. – Мажут ноздри скотине какой‑то дрянью и ведут ее. Только если сам себе намажешь, и для себя поводыря ищи. Сдвиг в голове получается – словно на ногах спишь.
– Все, – остановил разговоры Пустой, – Советую прикусить рукава, но орать не возбраняется. А пока, Ярка, отлипни от Коркина.
Недотрога испуганно выпрямилась, Пустой тут же потянул за рычаг, и между отсеком и передними сиденьями машины выросла прозрачная стена.
– Так будет спокойнее, – объяснил Филе механик и подал машину вперед.

19

Коркин смотрел на надвигающуюся черную стену с ужасом. Она не была живой, но вызывала ужас – и идеальной ровностью, и непроглядной темнотой, и неизвестностью. Коркин не боялся боли – он испытывал боль много раз, но ужас вызывала сама Морось, хотя вроде бы чего в ней пока было ужасного? Какая‑то тварь, вымахавшая среди деревьев‑великанов до размеров большого дома, да насекомые величиной с кулак? Ужас был в другом: в необъяснимости, в невозможности, в непознаваемости того, что видели его глаза. Впрочем, непознаваемость как раз теперь предстояло проверить на прочность.
Коркин оглянулся, чтобы увидеть прижатые к стеклу за спиной ладони Ярки, к которой уже давно, еще с зимы он чувствовал необъяснимую привязанность, списываемую на свое всегдашнее умиление детьми, и в это время вездеход прорвал пленку. Полоса тьмы прокатила по отсеку, как тень степного стервятника, пролетевшего над головой, пробегает по лицу, и мир изменился. То, что Коркин увидел в следующее мгновение, повергло его в еще больший ужас.

За черной стеной внешней поверхности пленки мир не заканчивался, даже солнце продолжало светить, но ощущения и от солнца, и от земли, и от неба выворачивались наизнанку. Цвет остался один – серый. Под колесами вездехода лежала серая пыль, которая не поднималась вверх за его кормой, а приминалась, словно она была смочена влагой, но оставалась при этом сухой пылью, сухость которой забилась Коркину в глотку при первом же вдохе. Сквозь серую поверхность третьей пленки светило серое солнце, а оставшееся снаружи мелколесье вовсе размазалось в неразличимую грязь. Вправо и влево тянулся бесконечный серый тоннель, в котором не было ничего, кроме серости, и этот тоннель отражался в бездонном небе, которое, в свою очередь, казалось серым, потому что отражение наполняло его. А впереди, там, где в четверти мили от края должна была закончиться третья пленка, – там не было ничего. В секунду Коркин понял это и едва не заорал от страха. Он явственно ощутил, что там, впереди, пусть даже через четверть мили, и в самом деле откроется дивная благоуханная страна, – но там ничего нет. Хотя бы потому, что настоящее – это здесь, подлинное – это серость и вязкая сухость, а все остальное – мираж, видение, картинка и ничего больше.
Коркин раздумывал над этим секунду. Точнее, нет, он не раздумывал, он осознал все это в секунду, а потом накатила боль. Полыхнули пламенем порезанные в детстве о проволочник пятки. Заныл отмороженный в степи мизинец левой ноги. Засвербели когда‑то сбитые коленки. Зашлось дикой болью правое бедро, в которое лет двадцать назад ткнула тупым рогом бодливая корова. Начала заживо лоскутами сползать со спины сеченая и пересеченная кожа. Дали о себе знать два выпавших зуба. А потом, после всего этого, когда боль уже скорчила Коркина до состояния скомканного безумства, заново, словно наяву, в его живот вошел кривой клинок ордынца и начал проворачиваться, проворачиваться в ране, наматывая на зазубренное лезвие кишки и обрывая сотни, тысячи нитей, которыми его потроха крепились к затылку, к плечам, к локтям, к коленям, к хребту.
Обливаясь потом и скрипя зубами, Коркин взглянул на Пустого, который, тоже мгновенно обратившись в серое и страшное существо, сидел как ни в чем не бывало за управлением, стиснув в руках руль, перевел взгляд на ерзавшего на своем месте Филю, который корчился, пытаясь ухватиться руками за собственную спину, и посмотрел в отсек.
Ярка кричала. Коркин не слышал ни слова, но Ярка кричала. Кричала, сползая на пол и ухватившись за живот, словно сейчас, в эту самую секунду, она вдруг вздумала рожать, и ее боль была тем ужаснее, что родить она не могла, потому что роды прошли уже давно, два года назад, а теперь осталась только боль, и, значит, ни облегчения, ни радости она получить не могла. Где‑то вокруг Ярки или за ней копошился еще кто‑то: пучил глаза Рук, о чем‑то кричал, подтянув к груди больную ногу, Хантик, вращал глазами, выскребая кривыми пальцами грудь, Кобба, заламывал тонкие руки Файк, барахтался на полу дрожащей тушей Рашпик, хлопал неожиданно трезвыми глазами Сишек, но Коркин мог разглядеть только Ярку. Он начал стучать кулаками в стекло, кричать что‑то, вовсе забыл о собственной боли, хотя она никуда не исчезла и продолжала вытягивать из коркинского брюха потроха, но Ярка кричала, и Коркин захотел опустить стекло, чтобы схватить недотрогу за руку и зализывать ее боль так же, как зализывал распоротое брюхо самому Коркину Рук, но тут он натолкнулся на взгляд Пустого.
В его глазах тоже стояла боль. В них ничего не было, кроме боли. Сначала с еще большим ужасом, чем все, что он испытал до сих пор, Коркин подумал, что глаз у Пустого вовсе нет. Потом понял, что его зрачки от боли стали огромными, поглотили радужку без остатка, но самым страшным стало то, что губы под этими ужасными глазами, которые словно принадлежали другому существу, говорили спокойные и рассудительные слова, и Коркин их услышал даже сквозь собственный крик и вой Фили:
– Потерпи, Коркин, еще. Осталось уже немного. Подумай о том, что испытания, которые могут оказаться впереди, будут еще страшнее. И думай об этом во всякую трудную минуту. Помогает.
И тут все закончилось. Солнечный свет не резанул глаза, потому что с другой стороны пленки была тень от черноты, перегораживающей половину небосвода, но появились краски, и глаза у Пустого стали нормальными, зрачки уменьшились, словно Пустой проглотил боль, обратившую их в черные пятна. И стеклянная стена поползла вниз.
– Все живы? – коротко спросил механик.
В ответ не раздалось ни слова. Коркин хотел оглянуться, но вновь почувствовал лоб уткнувшейся ему в плечо Ярки и замер. Вездеход, приминая пласты еловника, прокатился сотню шагов по мелколесью и остановился.
– Пять минут, – медленно проговорил Пустой и открыл двери, – Облегчиться, прийти в себя. Отдышаться. Потом уж не остановлю. Орда идет по пятам. Филипп, за руль.
– А может, ну его? – нерешительно возразил Хантик, – Поехали! Перетерпим. Хотя ногу бы размять не помешало – крепко меня скрутило!
– Время пошло! – повысил голос Пустой.
Народ повалил наружу. Ярка шмыгнула в переднюю дверь, пробравшись через колени Коркина, и скорняк тут же ожил и сам, спрыгнул вслед за ней на усыпанную хвоей землю, оглянулся, ничего не разглядел, кроме бледного неба, черной полосы пленки да поднимающегося впереди обычного леса. Ярка отбежала за кусты, за спиной у скорняка закряхтел Вотек и похлопал Коркина по плечу:
– Держись за бабу, парень. Она сейчас как птица с разоренного гнезда – не соображает ничего, криком кричит, но все одно к теплу жмется. Ухватилась она за тебя, значит, и ты за нее держись.
– Что, ведун? – спросил старика Пустой, – Зарядились твои рожки?
– Есть немного, – кивнул Вотек и приподнял одну из серебряных безделушек, в которой словно подрагивал лоскут дыма, – Только разве ж то зарядка? Боль – она и есть боль. Не на всякую девку подействует, а уж если и мужика скорчит, так что мне от той корчи? Такого мужика я и без рожка не боюсь.
– Знать бы еще, кого бояться, а кого нет, – тихо проговорил Пустой.
– Ждешь, что уйдет? – еще тише спросил Вотек, – Ведь не будет Бриша вскрывать черепушки твоих приятелей. Скажи спасибо, если еще и с тобой говорить станет.
– На месте посмотрим, – ответил Пустой и добавил громче: – Все в машину, ждать никого не буду: орда идет следом.
Коркин дождался, когда Ярка нырнет на место, забрался внутрь. Механик оглянулся и закрыл заднюю дверь.
– Филипп, – повернулся он к помощнику, – опять пойдем на двух мостах. Электроника не работает. Свет вывести напрямую нужно уже сегодня. На первом же большом привале. И зеркало поставить надо вот сюда. Иначе я шею сверну оглядываться. Понятно?
– Понятно, – виновато закивал Филя.
– Э! – подал голос Хантик. – Файка же забыли!
– Не забыли, – отрезал Пустой, – Дали возможность уйти.
– Куда уйти? – не понял Рашпик.
– Вот ведь… – оторопел Хантик, – Это что же, он, что ли, ордынцам вести раскидывал?
– Никогда он мне не нравился, – икнул Сишек, – А мастерскую‑то не он, часом, взорвал?
– Не может быть, – усомнился Рашпик, – чтобы ордынец сидел столько лет у нас под боком да ждал своего часа…
– Никто не сказал, что он ждал своего часа, – ответил Пустой. – Гадать не будем. Файк сделал свой выбор. Может быть, правильный. Или не вы же говорили, что у него чутье? Нам оно пока не пригодилось. Ладно, попозже выбор сделает каждый. В пекло насильно не потащу никого. Вотек, подскажешь, как нам дальше двигаться?
– Вперед помаленьку подавай, – проворчал Вотек. – Но на гостеприимство не рассчитывай, парень. Да и насчет пекла не болтай зря. Пекло – штука внезапная…
Вездеход пополз по редкому перелеску. Коркин сидел у окна, прислушивался к дыханию Ярки и думал, что и здесь лес ничем не отличается от обычного прилесья. А если не оглядываться на черную стену третьей пленки, что выплеснула на скорняка, как и на всех его спутников, прошлые боли, так и вовсе бояться нечего. Где‑то впереди небо клубилось туманом, или это облака опустились до земли, но думать о следующей пленке не хотелось. Равно как и о возможном негостеприимстве неведомой Сухой Бриши, и о странном исчезновении Файка. Да что о том было думать – или Ройнаг исчез иначе? Просто в какой‑то момент каждый выбирал свой путь, и то сказать – если тысячи ордынцев гонятся за Пустым, чего ради прикрывать его своим телом? Правильно Файк поступил. Для себя правильно. А как ты поступишь, Коркин?
Скорняк покосился на Пустого. Механик прислушивался к урчанию двигателя и осторожно правил вездеход по лесной тропе. Побеги еловника похрустывали под губчатыми колесами и медленно выпрямлялись за кормой машины.
– Как тебя зовут, Коркин? – вдруг спросил, не поворачивая головы, Пустой.
– Так и зовут, – удивился скорняк, – Коркин.
– Не темни, – скривил губы Пустой, – Ты же не лесовик, степняк. Это лесовики частенько погонялами обходятся, разве только добавляют для порядка, кто чей сын, а степняки, особенно те, кто восточнее, род блюдут. Это же родовое имя – Коркин. А как звали твою мать, отца, сестру?
Коркин прикусил губу. Мать он звал «мама», да и некому было окликать ее по имени. И сестра ее звала «мама», а та сестру называла «дочка». А сам Коркин был еще слишком мал, чтобы называть сестру как‑то иначе, так и бормотал вслед за матерью: «Дочка…»
То‑то они потешались над карапузом. Странно, а ведь впервые он вспомнил мать смеющейся. Как‑то всякий раз всплывало перед глазами ее заплаканное лицо.
– Яр, – негромко ответил Коркин и тут же почувствовал, как еще сильнее прижалась к плечу Ярка.
– Ладно, – усмехнулся Пустой, – Буду называть тебя как раньше. Чтобы не путаться.

20

Перелесок стал лесом, лес – чащей, а чаща постепенно взметнулась так высоко и так широко раскинула кроны, что сгустила под ними сумрак. Филя уж думал, что ничто его не удивит после огромных деревьев, упирающихся в небо, но этот лес, сплетающий ветви над головой и засыпающий хвоей землю, потряс мальчишку. Казалось, что сам Разгон выщелкнул из земли мощные стволы, чтобы затянуть порчу, язву, которой стала для целого мира Стылая Морось. Едва машина вползла в лесную тень, разговоры в отсеке стихли сами собой. Сначала дороги не было вовсе, потом Филе показалось, что вездеход одним колесом утюжит лесную тропу, а вскоре из зарослей еловника выбежала тележная колея, и вездеход двинулся по ней.
– Люди‑то здесь живут? – спросил Хантик, вытягивая шею и бросая взгляды то в одно окно, то в противоположное. – Уж больно лесок мрачный. Не заходил я так далеко никогда, любопытно.

– Живут, – отозвался Вотек. – Не так густо, как между четвертой и пятой пленкой, но живут. Правда, я не слишком уверен, что те, кто отваживается остаться в этом лесу, все еще люди. Только я не про всю Морось знаю – лес его знает, что с другой ее стороны между третьей и четвертой пленкой творится. Они же кольцами серединку ее охватывают. А здесь жизнь непростая, да и тесновато. На юг – и полсотни миль не пройдешь, болото непролазное. А на севере, сразу за увалами, – окраина Гари. Туда хода нет. Закольцевать Морось можно только после четвертой пленки. Там и весь народ, и Гари нет, только река. Но там уж своя песня. Переродков там многовато, да и чистые все словно головы в пятой пленке передержали. Впрочем, я туда не ходок.
– Тесновато, говоришь? – удивился Рашпик и вытер пот со лба. – А по мне, так просторно. Только уж больно пни будут здоровы, если спилить хоть одно из этих деревцов.
– Пилы еще такой не придумали, – проворчал Вотек.
– А чем жизнь непростая? – не понял Хантик, – Тихо. Лес чистый. И тесноты никакой не вижу. Уж миль с десять пропилили – ни одной заимки не попалось. Я даже дорожке этой удивлен. Телег нету, а тележная колея есть? Значит, и лошадки имеются?
– Бывают, – согласился Вотек, – Но редко. Если только поближе к болоту, где еловник в основном тянется, а здесь с лошадью трудно. Днем еще можно проскочить, если успеешь до Ведьминой горы добраться да Бриша смилостивится, пустит в свое царство, а уж не успеешь – впрягайся сам. Если жив останешься.
– А чего тут пугаться? – припал к окну Рашпик. – Пока едем, я еще ни одной твари не видел. Да и верно Хантик говорит: заимок тоже не было, какая уж тут теснота.

– Заимки захотел? – ухмыльнулся Вотек. – А нор древесных не хочешь? Заимки там, у болота, на дороге, а тут, в бору, заимок вовсе нет. И зверья тут нет. Или почти нет. И люди, что выжить умудряются, занимают дупла, до которых добраться могут. Или выдалбливают для себя, но за День‑то не выдолбишь – подолбил и беги к Брише на поклон: дай на островке ночь переждать или хоть за мостом у костров, а то ведь не выдюжу до утра. Деревеньки острожные тоже к увалам жмутся, но там народ себе на уме, никого за ворота не пустят.
– Беляки? – спросил Пустой.
– Они самые, – кивнул Вотек.
– Погодь! – возмутился Хантик. – Это ж все байки?
– А ты переночуй не в машине да не в дупле, за прочной дверью, а у кострища, – тогда и поговорим, – ухмыльнулся Вотек. – Сразу тебе скажу: в здешних краях обретаются самые смельчаки да те, у кого в других местах полный предел настал. Или совсем уж безголовые. Только и смельчаков надолго не хватает. Смелость, видишь ли, иногда подсыхает, как гриб в жару на бечеве. Правда, селиться тут надо зимой, чтобы к лету и дупло выдолбить, и какое‑никакое хозяйство сообразить. Ну а уж там – живи, насколько духу хватит.
Филя похолодел. Что и говорить, всякие страсти‑напасти о Мороси рассказывали, только веры им не было, потому как кто бы чего о запленочных ужасах ни болтал, по‑любо‑ му чужие слова пересказывал да приукрашивал от себя. Было в тех рассказах кое‑что и о беляках – то ли мертвяках, то ли сумасшедших, что жили в земляных ямах, укрывались хвоей, а ночами искали живой плоти. Только на зиму успокаивались, но оттаивали с весной и вновь превращали заповедный лес в обиталище нечисти.
– Получается, не зря Файк соскочил? – задумался Хантик. – Здесь‑то особо не погуляешь!
– Почему? – не понял Пустой, – Горник говорил, что ходил через этот лес ночью. Не через самую чащу, но ходил.
– Трепач! – раздраженно бросил Рашпик.
– А ты это ему в глаза скажешь? – скривился Хантик. – Горник мог. Его никакая пакость не берет.
– Тот, кто смерть дразнит, у ее ногтя спать ложится, – пробурчал Вотек. – Хотя этот ваш Горник сам как ноготь.. – Ну‑ка, механик, не сворачивай тут с дороги, прямо забирай.
Колея уходила вправо, держась пластов еловника и просветов в чаще, а впереди сгущалась вовсе непролазная темень. Толстые ветви начинались едва ли не на высоте трех человеческих ростов, все сразу стало серым, краски исчезли.
– Тут недолго, – прищурил глаза Вотек. – Срежем пяток миль через сердце лесочка, заодно и орду за собой потянем, если ей до тебя, Пустой, такая охота есть. Да и давно мне глянуть на беляка хотелось. Говорят, что под этими кронами день не настает, а значит, и беляки бодрствуют.
Хвоя, лежащая на земле, казалась черной. Вездеход полз почти беззвучно, разве только двигатель урчал, прикладывая немалое усилие к двум мостам из четырех. Филя корил себя, что не нашел получаса, чтобы бросить провода к фарам, но вскоре глаза привыкли и он стал различать не только те стволы и корневища, которые вездеход миновал, но и серое пространство впереди, справа, слева. Странное чувство появилось у мальчишки. Ему казалось, что не толстенные стволы деревьев тут и там опирались о землю, а каменные колонны, что поддерживали странное темно‑зеленое, аж черное сучковатое небо, спустившееся почти до самой земли.
– Человек! – вдруг закричал Рашпик.
Филя повернул голову и в самом деле увидел человека. Худой голый мужчина стоял в просвете деревьев и, медленно поворачивая голову, провожал взглядом вездеход. До него было довольно далеко, но Филе показалось, что он различает холодный безжизненный взгляд. Вездеход удалялся, а человек продолжал поворачивать голову даже тогда, когда его лицо пошло через плечо за спину. Страх сжал сердце мальчишки холодными тисками.
– Бог единый и всепрощающий, избавь нас от ужаса и мучений, пошли легкую смерть, – зашептал побледневшими губами Хантик, прижимая к груди молельного истукана.
– Легкой смерти в конце длинной жизни, – неожиданно пробормотал почти трезвым голосом Сишек и с досадой потряс пустой флягой.
– А чего их бояться‑то? – храбрясь, сдвинул цевье дробовика Рашпик, – Голый мужик в лесу. Что он может сделать‑то? Ну ладно ночью, а днем‑то, пусть и в сумраке? Башку снести – и гуляй себе.
– Храбрец, смотрю? – презрительно усмехнулся Вотек, – Но даже если меткий, успеешь перезарядить ружьишко? И ручки не задрожат?
– А чего им дрожать‑то? – неуверенно протянул Рашпик.
– Главное – самому таким не стать, – медленно проговорил Кобба и нащупал под одеждой клинок.
Рук, сидевший на полу, прижал уши и зловеще зацокал.
– Вот они, – хрипло прошептал Коркин.
Филя судорожно облизал губы. Бледные тени десятками окружали каждое дерево, прижимались слизняками к коре, сидели в черной хвое, лежали, медленно разгребали землю, и все, как один, поворачивали головы за вездеходом почти до слышимого шейного хруста.
– Откуда же эта пакость? – прошептал Коркин. – Они что? Плодятся?
– Алее их знает, – пожал плечами Вотек. – Детенышей вроде никто не замечал, да и о новообращенных никто не слышал. Редкую добычу рвут на части – тут уж не до обращения. Хотя и меньше их не становится. Бриша считает, что тут где‑то недалеко кладбище было и это Морось мертвецов из могил выгнала, так что‑то я ни одежды на них не вижу, ни баб среди них не замечаю, ни стариков. Все на одно… лицо, или что там у них. Да и непохожи они на трупов. Но меньше их не становится, хотя многих уже подрубили.
– Есть, выходит, храбрецы? – закашлялся Хантик и смахнул со лба пот, – Вырубают жилье в стволах зимой – когда эти спят, что ли? А чего бы их зимой не порубить?
– Думаешь земельку между корнями подолбить? – усмехнулся Вотек. – Так они только того и ждут: зарываются локтя на три, на четыре – и ждут либо весны, либо вот такого умельца. Им‑то что? Годами могут живой плоти ждать.
– Нет, – покачал головой Хантик, – Какой бы крепкой ни была дверь, но знать, что этакое будет в нее ночью скрестись… И нужник не потребуется. Где сидишь, там и нужник.
– Так я и говорю, – кивнул Вотек, – Мало тут жителей. А зверья так и вовсе нет. Если только птицы, но и их не слышно.
– Однако забралась Сухая Бриша, – покачал головой Пустой и вздрогнул: на лобовое стекло машины со стуком запрыгнул беляк.
Филя мгновенно покрылся потом, задрожал, но все‑таки успел рассмотреть серые пятки, ноги, покрытые тетивой сухожилий, странно худые руки. Беляк изогнулся и приблизил лицо к стеклу – словно пытался рассмотреть, кто там прячется внутри диковинного механического устройства.
– По нужде бы отойти, – хрипло прошептал Рашпик.
Филя замер. У беляка не было волос, носа, губ, ушей. Линия рта рассекала щеки, как след от тесака. Голые веки сползали на серые глаза, на которых не было радужки, только белки и огромные зрачки, и беляк то и дело вздергивал их вверх. Из щели рта выползло острие языка и мазнуло по стеклу, обежало стальной переплет, вновь исчезло во рту. Беляк выпустил из тонких пальцев еще более тонкие когти и с противным звуком поскреб стекло.
– Нет, парень, – покачал головой Пустой, вытащил из‑под сиденья фонарь и направил на ужасную рожу луч света.
– Нет! – закричал в тишине отсека Вотек, но было поздно. Раздался противный вой, беляк подскочил, оскалив на мгновение тонкие клыки, и рухнул под машину. Его кости захрустели, как пересушенный валежник, но уже в следующую секунду словно завыл весь лес, и бледные, ужасные тела посыпались на машину почти гроздьями. Заскрипели, заскрежетали клыки и когти по стеклу, по металлу. В сгустившейся тьме взвизгнула Ярка, а затем раздался спокойный голос Пустого:
– Еще шагов сто препятствий впереди нет, но рано или поздно врежемся. Опять посветить?
– Будь я помоложе да покрепче, я б сейчас тебе посветил, механик, – процедил сквозь зубы в темноте Вотек. – Они, конечно, дневного света боятся, но что лампа, что костер для них – как приманка для мошкары. Со всего леса сбегутся. Эх, ладно, недолго нам осталось до мелколесья, туда они только ночью забредают. Ну? Прибавишь ходу, если что разглядеть сможешь?
– Не сомневайся, – твердо сказал Пустой.
Филя услышал сквозь непрекращающийся вой и скрежет сопение старика, и вслед за этим снаружи машины раздался истошный визг и лобовые стекла на секунды очистились.
– Прибавь ходу, дорогой, – прошептал Вотек, готовя следующий, заряженный на пленке болью рожок, – А то у меня осталось только девять порций!
Заряды Вотеку пришлось израсходовать все, но после последнего беляки на машину уже не вернулись. Вокруг посветлело, пару раз даже мелькнули столбы солнечного света, машина подмяла стальной тушей низкий еловник, выскочила на колею, а через пару миль выбралась из леса в мелколесье. Впереди вздымались холмы, которые показались Филе едва ли не горами, а слева, в каких‑то пяти милях, колыхалась мутной пеленой четвертая пленка.
– Там рожки будешь заряжать? – с облегчением выдохнул Пустой.
– Всегда там заряжал, – кивнул Вотек, возвращаясь на место. – Боль‑то не на всякого действует.
– А что там будет? – спросил Рашпик. – Файк как‑то все темнил, бубнил что‑то про грыжу, про тяжесть.
– Тяжесть и есть, – кивнул старик. – Не всякая лошадь пройдет, про машину вашу не скажу вовсе. Я‑то уж точно не пройду – годы не те. Да и Сишек с Хантиком могут навернуться, Ярка опять же, Филя… Да что вам эта пленка? Сразу, что ль, полезете? Или после беляков штаны уже просохли?
– Просушим, – пробурчал Рашпик, – Однако орды теперь можно не бояться.
– Если она еще пойдет за нами здесь, – ответил Пустой, – Как дальше двигать, ведун?
– А так по колее и иди. Через пару миль деревенька будет, за ней – другая. Только не пугайся: тут деревеньки словно крепости – стены с шипами да рвы, иначе не выжить. Потом будет ущелье меж двух холмов – там надо бы поаккуратнее: в прошлые годы баловали там ватажники разные, – а потом уж дорога, мост и Ведьмина гора.

21

Ведьмина гора оказалась крутым известковым холмом. Коркин, который большую часть жизни прожил в степи, за гору ее и счел, но Вотек, хитро прищурившись, пообещал скорняку, что, если тот доберется с Пустым до центра Мороси, увидит на юго‑западе настоящие горы, да и те далеко не самые высокие в Разгоне.
Пока все было, как сказал ведун. И две деревеньки пришлось миновать, каждая из которых щетинилась заостренными кольями, пряталась за высокой стеной и рвом, и отдельные домики, что на известковой пустоши лепились к холмам, и предсказанное ущелье, оказавшееся пологим распадком. Засады там не случилось, хотя кострища чернели на склонах в избытке. Сразу за распадком из‑под поросшей бурьяном осыпи вынырнула полуразбитая дорога, которая поползла с холма на холм, пока не подобралась почти вплотную к четвертой пленке, на фоне которой и поднималась Ведьмина гора. Перед самой горой дорога утыкалась в стальной мост, фермы которого порыжели от времени, перед мостом стояли шатры, палатки, пара убогих домишек, горел костер, неспешно ходили какие‑то люди, а за мостом повторялось то же самое, да на самой верхушке холма высилось странное закругленное здание, до которого было далеко даже бывшей мастерской Пустого.
– Обсерватория, – объяснил Вотек в ответ на недоуменные взгляды, – Крепкая штука – справа, если отсюда смотреть, аж камень в лихой час если не оплавился, то обгорел. Крепко когда‑то приложило эту домину, но устояла. Было дело, на небо из нее смотрели.
– Зачем? – удивился Коркин.
– Смотрят, чтобы видеть, – пожал плечами Вотек, привстал, повернулся к Пустому: – Ну что же, я пойду, пожалуй. Словечко за вас замолвлю – может, и примет. Спасибо за доставку и помощь. Подождите пока, если что – вернусь. Только не задирайте тут никого – я смотрю, и собачники тут, и запленочные ближние. Бриша не любит, если тут задираются. Накажет. Тут никто никого тронуть не должен.
Коркин бросил взгляд в окно. С полсотни обитателей замусоренной пустоши замерли, уставившись на диковинный аппарат. Явно не каждый день подкатывало к стальному мосту восьмиколесное устройство, к тому же не на конной тяге.
– Коркин, давай наверх, – скомандовал Пустой и тут придержал за полу Ярку, которая вскочила, чтобы лезть за скорняком на крышу, – А ты, девушка, помоги Хантику с обедом. Время уже к вечеру, а мы пока и в рот ничего не бросили.
– Вот‑вот, – тут же подал голос Рашпик, – А то я уже стеснялся напомнить.
– У меня после того леса аппетит надолго пропал, – проворчал Хантик, – А место‑то интересное, солнечное. Только пленка эта больно близко колышется…
– Филипп, оставайся за управлением, – скомандовал Пустой и открыл двери.
Коркин выбрался на крышу. Огляделся, подумал и вставил в ружье магазин с патронами, заряженными картечью. Часть народа продолжала изумленно глазеть на машину, а часть, узрев выбравшегося из дверей Вотека, перекинулась со стариком несколькими словами да вернулась к своим делам. Старик пошагал к мосту, который был перегорожен на середине воротами, а Коркин присел на изгрызенный и истерзанный когтями и клыками беляков ящик да принялся ворочать во все стороны головой. Серая, туманная пелена четвертой пленки если и не отсекала часть Ведьминой горы, то вставала стеной сразу за нею. Дорога, которая уходила на мост, перед самым въездом на изъеденные ржавчиной стальные листы раздваивалась и узким отростком ныряла вниз, чтобы скрыться за крутым склоном и исчезнуть в пелене на дне очередного распадка у подножия Ведьминого холма. Такие же холмы, пусть и пониже, тянулись на восток, к Волнистому, прячась под черной каймой третьей пленки, а все, что было за ними, покрывала серо‑бурой пустыней западная окраина Гари. На юге зеленой стеной стоял страшный лес. Коркин услышал причитания Сишека насчет погрызенных колес, поднялся, осмотрел вездеход, который был не только исцарапан, но и вымазан какой‑то слизью, покачал головой и опять уселся на ящик.
Среди обитателей стоянки перед мостом взгляд скорняка сразу же выделил и собачников, и каких‑то незнакомцев в чудных одеяниях, и, судя по облику Вотека, обычных поселенцев, до странности похожих друг на друга как раз пестротой одежд и огромным количеством бус и ожерелий на пуках, шеях и даже ногах. Непременные шапки, одежда тоже были прошиты бисером. Как раз эти поселенцы и перестали обращать внимание на машину в первую очередь, тем более что у каждого из них были и более важные дела. Двое стояли у колодца с ведром и цепью, явно не собираясь одарить водой подошедшего Рашпика бесплатно, еще двое точно так же охраняли поленницу дров. Один стоял у пустого кострища и позвякивал треногой с подвешенным на ней котлом. Поодаль с десяток, как их обозвал про себя Коркин, пестряков разложили перед собой на циновках какие‑то овощи, зелень, зерна и даже копчености. Остальные пестряки вернулись к палаткам и шатрам, что позволило Коркину определить в них паломников, странников или бродяг. Иными были собачники и похожие на них незнакомцы. Первых было пятеро. Они сидели у собственного костра, что был разложен у входа в залатанный серый шатер. Поодаль переступала с ноги на ногу крепкая лошадка. Коркин даже с расстояния в сотню шагов различал серые линии рисунков на щеках собачников. Все пятеро были или чисто выбриты, или безволосы. Все держали в руках ружья.
Незнакомцы казались их соперниками. Они и стояли со своим шатром, не сшитым, а словно сплетенным из толстых нитей, по другую сторону от вездехода, ближе к мосту. И смотрели скорее на собачников, чем на диковинную машину. Их тоже было пятеро. Вместо бесформенных курток и штанов из грубой ткани они были одеты в неплохую шерстяную одежду, прикрытую сверху то ли пластиковым, то ли кожаным подобием защитного доспеха: округлые шлемы, нагрудники и наплечники так и поблескивали, словно натертые маслом. Но ружей у незнакомцев не было. Их заменяли копья, тесаки и луки, что нисколько не смущало пятерых бородачей.
«Запленочные ближние», – понял Коркин. Те, кто живут за четвертой пленкой, куда уж ближе. Вот как выходит. И здесь люди живут. Да еще путешествуют, торгуют, воюют, плетут украшения, приходят к Ведьминой горе и умеют привыкать к виду чудной машины за пять минут.
– Пять монет! – запричитал внизу Сишек, – По монете за ведро воды и по монете за вязанку хвороста! А вязанки‑то! Смотреть не на что! За пять минут прогорит! Пустой! Я смотрю, у них в той стороне отгородка стоит для нужды: если с меня еще и за это монету стребуют – я прямо здесь нагажу, и мне отлить на то, что тут бабы бродят!
Баб в самом деле бродило немного – Коркин разглядел трех бабок в бусах, что сидели у тех же палаток, хотя кто мог разобрать их возраст в пестроте одеяний. В любом случае на Ярку, которая, прислушиваясь к окрикам Фили из кабины, помогала Хантику у корзин с едой, глазели куда уж сильнее, чем на машину.
– Бабы тут в цене, – с пониманием поднял лицо к Коркину Хантик. – Ты уж береги Ярку, скорняк, а то украдут.
Лицо недотроги, которое еще не успело посветлеть после пережитого, вдруг покрылось румянцем, и Коркин, в груди у которого разлилось тепло, подумал, что и словом пока еще не перемолвился с Яркой, а вот уж все их сплели друг с другом – словно свадьбу недавно отпраздновали.
Солнце начинало клониться к серой пелене четвертой пленки, подсвечивая ее край, Пустой о чем‑то поговорил с двумя пестряками, что стояли у начала моста, потом подошел к запленочникам и перемолвился с ними несколькими словами, свистнул Хантику и передал им из рук подбежавшего Рашпика корзинку, в которой Коркин разглядел несколько глинок. Кобба, накинув колпак на голову, помогал Хантику у костра. Сишек с завистью провожал взглядом уплывающие к незнакомцам глинки. Ярка резала сушеные корни и крошила в котел грибы. Рук посвистывал в отсеке, откуда его не выпустил Филя. Веки Коркина отяжелели, он едва не заснул, вздрогнул, посмотрел на старенький таймер и понял, что сидит на крыше вездехода уже минут сорок и так вымотался за последние дни, что готов уснуть, не бросив в желудок даже горсти зерна.
Между тем от котла начинал уже подниматься аппетитный парок, когда вдруг заскрежетали ворота на мосту и оттуда появился Вотек. Старик пытался бежать, но скорее семенил. Еще не сойдя с моста, он замахал руками и закричал Пустому:
– Механик! Сворачивайся – и вперед, пока хозяйка не передумала. Ты с ней уже через Горника сговаривался, оказывается? Примет только двоих, но на ночевку велела за мостом вставать. Вместе с повозкой!
– В машину! – скомандовал Пустой.
– А как же похлебка? – растерялся Хантик и тут же заорал Рашпику: – У ну‑ка быстренько! Дрова в машину, котел тоже в машину, ничего, вернем на выезде, и угольки, угольки подбери! В глинку их клади, в глинку! За все деньги уплачены!
Коркин нырнул в люк, занял место возле Пустого, с облегчением дождался прикосновения Ярки, закашлялся было от дымка, но механик потянул за рычаг, и крыша вездехода поднялась на ладонь.
– Выдержит? – с тревогой спросил Хантик, когда машина выкатила на мост.
– Раньше умели строить, – кивнул Пустой. – Судя по всему, мост потребовался мощный как раз для строительства этой самой… обсерватории. Только уж не знаю, что там сохранилось с давних времен.
– Вот и посмотрим, – проскрипел Хантик.
По сторонам мелькнули стальные фермы моста, Коркин попробовал заглянуть в пропасть, но ничего не увидел, зато разглядел, что лесовики у ворот и на самом Ведьмином холме на вид точно такие же пестряки, как и по ту сторону моста. Вездеход выкатил на похожую площадку, вся разница которой с оставленным торжищем была в том, что палатки заменяли крепкие, пусть и небольшие, каменные домишки.
– Вон место, – показал Вотек на прогал между домами. – Ты иди, Пустой, я растолкую твоим помощникам, что тут и как. Кто с тобой‑то?
– Коркин, – бросил Пустой, останавливая машину и забрасывая на плечо мешок, – Старшим остается Филипп. Не Расслабляйся, парень. Знаешь, что делать. Я скоро вер‑ нусь – надеюсь, до утра нас отсюда не попросят. Пошли, скорняк, не обидят тут твою Ярку. Да она и сама никому себя в обиду не даст.
Механик спрыгнул на землю и зашагал по узкой тропке к громаде обсерватории. Коркин заторопился следом, думая о том, что опять не успел переговорить с Яркой, и что глаза слипаются на ходу, и что очень даже чистая и приличная деревенька с этой стороны моста.
– Чистая тут деревенька, – сказал он вслух, прилаживая на плече ружье, – Я посчитал: двенадцать домов, два из них вроде как лавки. Но не все жилые. Огородики за домами. Три колодца продолблены. Однако мы на холме! Это ж сколько долбить надо, чтобы до воды додолбиться! Да еще в камне…
Пустой оглянулся, и Коркин увидел, что скулы механика напряжены, глаза сужены, губы сжаты.
– Чистая деревня, – согласился Пустой, но произнес эти слова так, словно поднимал на спине в гору непосильную тяжесть, – Только давай, Коркин, пока помолчим. Важная у меня встреча, очень важная. Прости, что перекусить тебе не дал.
– Ну так… – смущенно буркнул скорняк и дальше поплелся молча.
Вокруг обсерватории не было ни мусора, ни каких‑то сараев или изгородей, что уже немало удивило Коркина. Только в одном месте, в десятке шагов от прикрытого железной дверью входа, был устроен легкий навес, под которым стояла простенькая скамья и сидела простенькая старушка. Седая, худая, маленькая, серая – в цвет серого без единой бисеринки платья, редких волос и посеченного частыми морщинами сухого лица. Пустой остановился в пяти шагах от нее, она, не смотря ему в глаза, а уставившись куда‑то в сторону горизонта, сказала негромко:
– Подойди.
Механик шагнул вперед, приблизился, опустился на колени, Бриша протянула руки, ощупала его лицо, и скорняк понял, что старуха слепа.
– Не показывай мне картинку, не надо, – сказала она негромко, продолжая ощупывать лицо Пустого, – Все равно не увижу. О Ленточке говорить не буду – сейчас не буду. Ребяток твоих приму, но не всех: тут у меня только те, кого я разглядеть могу, а у тебя не все такие, не все. Да и тебя разглядеть непросто, хотя даже в том, чего разглядеть не могу, сомнений не имею. Но тебе здесь не место. А вот этот, что с тобой пришел, чистый. Давно таких не встречала. Если не струсит, можешь на него полагаться. Да и струсит – против тебя все равно не пойдет. Но сейчас от него толку мало. Спит почти на ходу. Ты ляг, парнишка, поспи. Где стоишь, там и ляг. Камень теплый. А потом, когда я с командиром твоим переговорю, встанешь и обратно пойдешь. Не просыпаясь. А пока ложись, милый, ложись. И спи, парнишка, спи…

22

Филя еле дождался командира, который вернулся из обсерватории затемно, да еще привел Коркина, что вышагивал с закрытыми глазами, плелся за механиком словно пьяный. Пустой оставил скорняка на попечение Ярки, принял из рук Хантика блюдо с остывшим варевом да пригляделся к помощнику, который присел со своей порцией рядом, только в рот попадал не с первого раза, да и жевал через раз, глаза закатывал.
– Намаялся парень, – как сквозь сон услышал Филя голос Хантика, – Сначала провода тянул к этим… как их… фарам. Зеркало какое‑то к стеклу лепил. Потом хлопоты разные, то да се. Потом какой‑то дрянью колеса замазывал. Эта ж пакость лесная погрызла их так, словно клинками орудовала!
– Ну, положим, не дрянью, а монтажным плексом, – откуда‑то прилетел голос Пустого, затем появилось его лицо, но только для того, чтобы уплыть в сторону, колеблясь и тая во мгле.
Открыл Филя глаза уже на следующий день. С удивлением обнаружил, что раздет до исподнего и лежит на настоящем топчане, накрыт ветхим, но не худым одеялом, сквозь грубую ткань тюфяка бок ему покалывает соломинка, а над головой вместо утреннего неба расположена ладная крыша, собранная из отесанных топором брусьев. Хвала богу, одежда Фили лежала тут же, на грубоватом, но прочном табурете. Оглядываясь по сторонам да прикидывая, что в домишке, окна которого были завешены пропускающей свет мешковиной, ночевал он не один, топчанов стояло еще с пяток, Филя ловко натянул порты, нырнул в рубаху, сунул ноги в сапоги, подхватил лежавший тут же собственный мешок и поспешил наружу.
День только начинался. Вездеход, окруженный толпой лесовиков, стоял в полусотне шагов, и Ярка вместе с Коркиным смывала с него следы лесного нападения. У дома на скамье сидел Хантик, чистил клубни и бросал в котел с водой. У его ног Рук обгрызал какую‑то изрядно запыленную кость. Тут же, потрясая пустой флягой, что‑то пьяно гундосил Сишек. Кобба сидел поодаль и не торопясь водил по клинку тонким камнем. Рашпик колол на узловатом пне затейливым топором на полешки дрова.
– Где Пустой? – спросил Филя, плеснув из стоявшей тут же глинки холодной воды на ладонь и в глаза.
– Тут недалеко, – пробурчал Хантик и, подмигнув мальчишке, сунул ему блюдо с коричневатой лепешкой, украшенной куском копченого сала и дольками мореного чеснока, – Угощайся. Пустой велел тебя не будить, а то уже все перекусили с утра. Но запивать еду придется водичкой, которой ты умывался. Винцо кончилось.
– Да ладно, его и было всего ничего, – пробурчал Филя, вдохнул запах лакомства и понял, что не на шутку проголодался. – Вино портится – это ж не пойло.
– Пойло! – проворчал Сишек и опять затряс пустой флягой.
– Как тут? – пробубнил Филя с набитым ртом.
– Да никак, – пожал плечами Хантик. – Спокойно пока. Орда за нами не пошла. Или не дошла. Бриша с утра отправляла гонцов в деревни, так они вернулись уже. Не было орды.
– Ты ее видел? – вытаращил глаза Филя. – Эту самую Сухую Бришу видел?
– Нет пока, – плюхнул в котел очередной клубень Хантик, – Ее пока только и видели Вотек, Пустой да Коркин, да и то скорняк не помнит ничего – чуть ли не по дороге к домине этой уснул, спящим, считай, так и вернулся.
– Ты ешь быстрей, Филя, – подал голос, стирая со лба пот, Рашпик, – Помогать надо. Тут кое‑кто полночи на посту простоял, а теперь топором машет.
– А ты чего, Рашпик, – не понял Филя, – на зиму тут остаешься? Не многовато ли дровишек для костерка?
– Многовато, не многовато – о том пусть Пустой думает, – проворчал Рашпик, – Наше дело слушать старшего да следить, чтобы в кошельке дыр не было, когда монету выдавать будут. Ты Хантика лучше спроси – зачем дрова?
– А чего спрашивать‑то? – удивился трактирщик, бросая последний клубень в котел и смахивая с колен мусор. – Зима, конечно, не скоро, но как же без дров? Их запасать надо, пока продают да пока цена им грош, я сам в тот лес за дровами не ходок. А ты, Рашпик, Филю не тронь! Ему отдельное задание Пустой придумал. И даже определил в помощь Коркина. Ты и вправду, Филя, ешь быстрее, а то скорняк обпомогался уже недотроге – скоро дырку в броне протрет.
– А сам‑то он где? – не понял Филя. – Где механик‑то?
– Там! – махнул рукой в сторону обсерватории Хантик. – Торгуется, наверное.
– Насчет чего? – не понял Филя.
– А вон, – обернулся Хантик к крепкому домишке, сложенному из известняка, в одной из комнат которого проснулся Филя. – Насчет дома. Покупает. Тут раньше трактир как раз был, так старый трактирщик помер. Сгрызли его, стало быть, в том самом лесу. Полгода уж как.
– Так мы остаемся здесь? – прошептал с надеждой Филя.
– Кто‑то, может, и остается, – пожал плечами Хантик, – А кто‑то и нет. Оно ведь как. Пустой сразу сказал, что тут не останется, но купить дом мало – надо еще и добро на проживание у Бриши получить. Она сама решает, кому можно остаться, а кому нет. А без ее добра только за мостом. Хоть обстройся. Там, кстати, для трактира самое место. Только боязно там…
– Но там же тоже люди? – посмотрел Филя за ущелье, где все так же стояли шатры и палатки, дымил костер, суетились точно такие же люди, как и с этой стороны.
– А в лесу кто? – прищурился Хантик. – Люди… Сдается мне, что, пока не выпустишь потроха наружу, ни про кого точно не скажешь – человек перед тобой или еще кто Да и то…
– А что они там делают? – спросил Филя.
– Да как тебе сказать… – нахмурился Хантик. – Половина жмется поближе к Ведьминой горе, надеется под защитой Бриши отсидеться. Пусть и за мостом. Вторая половина в кулаках медяки да безделушки какие мнет, надеется на помощь. Кто‑то исцеления жаждет от недуга, кто‑то спросить о наболевшем хочет, кто‑то пожаловаться на кого‑то. Запленочники, которые в доспехах, за порядком смотрят. А собачники, скорее всего, девку высматривают, которую Пустой ищет.
– Так ее здесь нет? – вспомнил Филя.
– А я откуда знаю? – хмыкнул Хантик. – Меня в ту домину не приглашали, углов я там не обшаривал. Да и Пустой находки не праздновал. Ты бы доедал да за дело брался. Мы‑то, конечно, надень еще здесь задержимся. Пустой так и сказал, что завтра дорога продолжится, но дел много. Ты к Коркину подойди, он тебе все разъяснит.
Коркин разъяснять ничего не стал, да и не смог бы. Он продолжал натирать поблескивающие обводы вездехода да не сводил глаз с точно так же уставившейся на него Ярки. Когда Филя окликнул скорняка в третий раз, а потом и вовсе толкнул его в плечо, Коркин вытащил из‑за пазухи листок пластика и сунул его мальчишке. Мелким почерком Пустого был выписан список в два столбца добра, которое следовало выгрузить из вездехода и под присмотром Хантика разместить в домике. Судя по списку, Пустой считал сооружение уже своим и не только замыслил открыть в нем новый трактир, но и соорудить тут же мастерскую. Вездеход, оставив в нем набор самых необходимых инструментов, оружия и некоторого запаса пищи, освободить следовало почти полностью. Филя обернулся на Хантика, но тот только развел руками и довольно улыбнулся.
– Ты носи знай, а я уж скажу, что куда класть. Я уж и петли для замков навесил, пока ты спал. Вот и Кобба поможет, тебя тоже ждет. Только начинай с ящиков, что наверху.
Их первыми закрыть надо, а то Сишек с утра опять узлов не вяжет – где только пойло достает? Да один ящик там и оставь. Он еще Пустому пригодится. А еще один разбери да распихай по отсекам в мешках, глинок по пять. Только соломой переложи! Так Пустой сказал!
Филя вздохнул, еще раз толкнул Коркина, который вновь уставился на Ярку, и полез наверх.
Как мальчишка и предполагал, разгрузка вездехода заняла весь день, хотя все дело портил Хантик. Хромой вооружился собственным списком и скрупулезно отмечал едва ли не каждый гвоздь, бормоча при этом, что трактир трактиром, но хотя бы лавочку на той стороне моста поставить будет надо, а то не пойдет торговля. Тем более что Пустой с за‑ пленочниками отношения вроде бы уже наладил. Хотя бы шатер раскинуть – и то дело. Филя мусолил свой список, открывал отсеки, доставал мешки, ящики, свертки и успевал присматривать за Коббой и Коркиным, которые несли сокровища к Хантику. Хотя вскоре стало не до того: в помощь подошла и Ярка, да и Рашпик, перерубив груду чурбанов, раздраженно плюнул и взялся помогать спутникам. Филя уже сам перестал удивляться, как он сумел распихать по укромным уголкам машины столько добра, когда небо начало темнеть, и он понял, что незаметно пролетел день.
– Нет, Филя, – проворчал Рашпик, плюхаясь на скамью, когда мальчишка закрыл машину, – Не хотел бы я на тебя работать. Монета монетой, но чтобы весь день мутузить себя да ни разу не подхарчиться? Это не по мне. Я так в Файка превращусь.
– Кое‑кому похудеть бы не помешало, – хмыкнул, запирая дверь кладовой на замок, Хантик. – Ярка, готово кушанье?
– Так давно уже, – едва ли не впервые подала голос недотрога. – Или носы забились?
Филя втянул ноздрями ползущий от котла парок, проглотил слюну и понял, что живот у него пуст, а сил ни в руках, ни в ногах больше нет.
– Забьются тут! – раздался знакомый голос, – У самой обсерватории аромат по мозгам бьет! Только уж если мальчишка вас обеда лишил, так обождите еще пяток минут! Пустой сейчас подойдет, да не один. Сама Бриша пожалует к столу.
По узкой каменистой тропке вниз по склону ковылял Вотек.
– К столу? – оторопел Хантик, – Что же за трактир без стола? А ну‑ка! Рашпик, Кобба, Коркин, Филя! Бегом в спальную, все шесть топчанов сюда! Только тюфяки поскидывайте, да скатерку бы… Эх! Это я уж сам.
К приходу Пустого стол, составленный из четырех топчанов, был уже накрыт. Вдобавок к целому котлу тушеных клубней откуда‑то появился чеснок, зелень, копченые ребрышки оленя и пузатая глинка, в которой, судя по тонкому аромату, Хантик сберег пиво. На холм тем временем опустилась темнота. Путавшиеся весь день у спутников под ногами местные обитатели, которых с языка Коркина стали называть пестряками, попрятались по домам, хотя стража у ворот на мосту осталась, но за мостом продолжали гореть костры и неспешно двигались тени. Хантик водрузил на стол лампу, над которой тут же закружилась мелкая мошкара, и из сумрака вышел Пустой. Рядом с ним показалась согбенная, тщедушная фигурка. Хантик засуетился вдвое, сдвинул в сторону Коркина с Яркой и усадил на лучшие места механика и его незрячую спутницу.
Филя растерянно перевел взгляд на лицо Пустого и вздрогнул. Конечно, отблески слабого света не давали ему возможности приглядеться к механику, но то, что он разглядел, его испугало. Пустой был изможден, словно там, в обсерватории, где он пропадал целый день, а то и больше, считая со вчерашнего вечера, его или пытали, или заставляли выполнять непосильную работу. Глаза и щеки механика провалились, рот очертили глубокие складки, на лбу наметились морщины.
– Ну так это? – нарушил паузу Хантик и ухватился за деревянное черпало, – Просим к нашей трапезе. Может, и загостились мы на этом пригорке, а уезжать все одно не хочется. Да и куда ехать‑то? Морось кругом!
Бывший, а может, и будущий трактирщик усмехнулся собственной шутке, подхватил первое же блюдо, шмякнул туда приличную порцию варева и с поклоном поставил ее напротив спутницы Пустого. Следующая порция была отправлена механику. Еще одна, вызвав кивок скорняка, Ярке, а там так и пошло. Филя забросил в рот ложку кушанья, закрыл от удовольствия глаза, а когда открыл, тут же вновь бросил взгляд на спутницу Пустого. Тонкий платок сполз на плечи, и пирующим открылась маленькая головка обычной старухи, которую время высушило так, что, казалось, подуй ветер посильнее – и унесет ее с холма вместе с серыми одеяниями.
Народ ел молча. Все, исключая Пустого, косились на Бришу, разговора с которой с той стороны моста дожидались несколько десятков человек. Ее это словно и не занимало. Она не брала в руку ложки – отломила от тонкой лепешки сухой ломоть, подбирала им выложенное Хантиком варево и отправляла понемногу в рот.
«Так неделю будет эту порцию мурыжить», – подумал Филя, но Бриша остановилась и, кивнув Вотеку, поднялась. Чавканье за столом мгновенно прекратилось, руки с ложками замерли в воздухе, разве только Пустой продолжал спокойно и неторопливо есть. Вотек оглядел едва освещенных бликами лампы спутников, поклонился, прижав руку к груди, каждому и заторопился вслед за исчезнувшей в темноте старухой.
– И что? – недоуменно закашлялся Хантик, когда прошло достаточно времени, чтобы его восклицание не было услышано хозяйкой Ведьминого холма.
– Завтра уходим, – коротко бросил Пустой, – С утра уложимся и уходим. Дом я выкупил, здесь могут остаться Филипп, Коркин, Ярка, Хантик. И Рук тоже, кстати. Вы все Бришу устраиваете. И с горки вас разглядела. Червоточинки или непроглядное какой в вас нет. Отказалась Бриша оставить Сишека, Коббу, Рашпика и меня. Я, правда, и не собирался оставаться, но все равно, признаюсь, обидно было такое услышать.
– Я не останусь, – тут же выпалил Филя.
– Об этом поговорим чуть позже, – отрезал Пустой и посмотрел на Хантика: – А ты, приятель, останешься в любом случае. Ну мы с тобой уже все обсуждали, но имей в виду: если там… – Пустой неопределенно кивнул в темноту, за которой сразу за обсерваторией колыхалась невидимая в ночи пленка, – …кто‑то выживет, то возвращаться ему больше будет некуда. Только сюда.
– А что толку? – хрипло спросил Хантик. – Ну вернешься ты, допустим, с Филей. Его она примет, а тебя нет?
– Тогда и посмотрим, – негромко ответил Пустой и чуть повысил голос: – Доедайте и ложитесь спать.

23

Коркин спал плохо. Сны мешались с явью, и он все никак не мог понять – снится ему, что возле кострища сидит Пустой, за его спиной стоит старуха, сцепив пальцы с поднятыми к плечам пальцами механика, а вокруг них, позвякивая бубенцами, крутится Вотек, или все это происходит на самом деле. Но среди ночи он проснулся точно. Пустой говорил негромко, но скорняк разбирал каждое слово. Коркин лежал на тюфяке, брошенном с вечера под вездеходом, Ярка дышала ему в плечо, не давая шевельнуться, но в десятке шагов тлели угли и возле них слышался голос Пустого:
– Она ни о чем не говорила со мной, Филипп.
– Целый день? – отозвался Филя. – И позавчерашний вечер?
– Целый день, и позавчерашний вечер, и изрядную часть нынешней ночи, – устало согласился Пустой, – Держала меня за руки и молчала. Сказала несколько фраз, когда мы с Коркиным только поднялись к обсерватории, и все. Больше ни слова. Вотек сказал потом, что она ни на кого не тратит больше пяти минут. Не все понимают, что она говорит, но мне она не сказала ничего.
– А как же насчет того, что кого‑то она может оставить, кого‑то нет? – не понял Филя.
– Это слова Вотека, – объяснил Пустой. – Наверное, она сказала об этом ему.
– И чем же ты ей не угодил? – растерялся Филя.
– А мне кажется важнее то, чем ей не угодили Сишек, Рашпик и Кобба, – ответил Пустой, и его тень раскинула руки потянулась во мгле. – Давай спать, Филипп. Уже за полночь. Завтра будет тяжелый день: запленочники сказали что ордынцы крутятся с той стороны пленки. Их немного – скорее всего, разведчики.
– Значит, они обошли лес? – прошептал Филя.
– Думаю, что с ними Файк, – ответил Пустой, – А он бы не повел их через беляков. Они прошли между этими пленками по мелколесью и уже ждут нас с той стороны. Все, Филипп. Спать. А то вон Коркина разбудили – слышишь, перестал сопеть. Спи, Коркин, спи. Все, до завтра…
Утро выдалось холодным. Коркин с сожалением снял с груди руку Ярки, накрыл Ярку одеялом, придвинул к недотроге Рука, который подсвистывал у него под другим боком, выбрался из‑под машины. Вокруг холма стоял туман, так что Ведьмин холм словно плыл в его волнах. Пустой плескался возле ведра с водой. Филя возился в машине. Коркин заглянул в отсек. Мальчишка снаряжал мешки.
– Пешком пойдем? – тихо спросил Коркин.
– Так ты не останешься? – расплылся в улыбке Филя.
– А ты останешься? – удивился Коркин, – Нет, я бы остался, потому что страшно до жути и то, что уже было, и еще страшнее – что будет. Но не могу.
– А Ярка? – стер с лица улыбку Филя, – Ты с ней поговорил об этом?
– Я с ней вообще еще не говорил, – признался Коркин, – Так как‑то срослось.
– Ничего себе, – вытаращил глаза Филя. – Как же без разговора?
– А чего говорить‑то? – не понял Коркин, – Нешто и так не понятно? Смотри: вокруг туман, за туманом пленка, небо над головой серое, холодно с утра, потому что весна. Пустой моется. Остальные спят. Ты мешки снаряжаешь. Чего говорить‑то? Глаз, что ли, нету? Пешком пойдем?
– Нет, – мотнул головой Филя, – Поедем. Пока машина будет ехать. А вот если не будет ехать, собираться будет некогда. Так что собираю всех заранее. Значит, и твой мешок тоже.
– Неужто и правда Файк с ордой? – спросил Коркин.
– А кто его знает, – пожал плечами Филя. – По‑ордынски он говорит, да и сам похож на ордынца. Тут ведь как: не так важно, почему он с ордой. Важно – с ордой он или нет. Понимаешь, у нас в Поселке все говорили, что Пустой рано или поздно с Моросью разберется.
– С Моросью? – выпучил глаза Коркин. – Это как же?
– Ну ты спросил, – хмыкнул Филя, – Но не Пустой ли говорил, что все, что сделано человеком, можно сломать? А все, что сломано, – починить. Так вот, если эту самую Морось кто‑то сделал, ее надо сломать. Ну это я так додумал, без подсказок. Или наоборот. Если кто‑то сломал там, за пленками, Разгон, то его нужно починить. И все. Теперь скажи, есть ли хоть что‑то, чего Пустой не может починить?
– Нет, – растерянно пробормотал Коркин.
– Вот! – поднял палец Филя. – А Пустой мне еще в тот день, когда орда… Ну когда я лебедку сжег, сказал, что нет ничего такого, чего я бы не мог сломать! Улавливаешь?
– Нет, – покачал головой Коркин.
– По‑любому нам с Пустым надо быть там, в центре Мороси, – перешел на шепот мальчишка. – Он будет чинить, а я, если надо, – ломать! Главное – чтобы не помешал никто. Ну тот же Файк с этой ордой.
– Ему‑то чего надо? – не понял Коркин.
– А кто его знает… – выпятил губу Филя, – Файк всегда говорил одно: в пленки далеко забираться нельзя, там живут правители мира, боги ордынцев. Или один бог, не знаю. Его нельзя тревожить, а всех запленочников и переродков ордынцы рано или поздно вырежут. Ты хоть помнишь, когда Файк появился?
– Нешто я следил за ним? – удивился Коркин.
– И я не следил, – сокрушенно вздохнул Филя, – Но мне кажется, что через месячишко после того, как Пустой тех ордынцев посек, ну когда еще к нему ватажники за данью шли. Может, он с ними приходил да уцелел? У него ж чутье, все о том говорят. Хотя кто его знает – может, испугался Файк беляков и сбежал. А мы тут намысливаем.
– А как же эти бусы? – не понял Коркин.
– Да никак, – буркнул Филя, – Слышал, что сказал Пустой? Сишека, Коббу и Рашпика Бриша проглядеть не смогла. У каждого из них внутри какая‑то непроглядность есть. Любой из них мог знак оставить. И Файк тоже. Ты еще и про Ройнага забыл. Он тоже неизвестно откуда в Поселке взялся. Может, это Ройнаг за нами следил? Хотя Ройнаг давно в Поселке…
– Ну? Что тут?
Пустой хлопнул Коркина по плечу, окинул взглядом отсек.
– Остаешься?
– Нет, – мотнул головой Коркин.
– А как же Ярка? – прищурился Пустой. – Продай мне свое ружье, Коркин, и оставайся. Денег дам. Дробовик оставлю.
– Не нужен мне дробовик, – сжал губы Коркин. – И деньги не нужны. Пока не нужны. Я с тобой пойду, Пустой. Морось хочу отремонтировать. Или… сломать.
– Ну это ты загнул, – усмехнулся механик, – Филипп тебе наговорит. Я прошлое свое ищу, Коркин, но компании твоей буду рад.
– А Ярку я при Хантике оставлю, – буркнул Коркин, – Он ее не обидит. Хантик хороший.
– Я не останусь, – подала голос из‑под вездехода Ярка и вслед за растопырившим уши Руком высунула взлохмаченную голову.
– Ну вот, – с досадой махнул рукой Пустой и пошел к дому.
– Еще один мешок, – почесал затылок Филя.
– Что она с ним делала? – спросил Коркин, глядя вслед Пустому.
– Бриша‑то? – потер невыспанные глаза Филя, – А кто ее знает! Пустой говорит, что пыталась из него прошлое вытащить. Не получилось.
– А есть там у него внутри прошлое? – переспросил Коркин и посмотрел на Ярку, которая вынимала из волос соломинки. – Может, там пусто?
– Есть, – уверенно сказал Филя. – Или ты думаешь, что Устой совсем пустой? А откуда тогда все, что он знает?
Нет. все там есть. Но не проберешься. Замок прочный.
– Есть, конечно, – согласился Коркин и вновь посмотрел на Ярку, не зная, радоваться или огорчаться ее решению.
– Есть, да не прочесть, – проворчал Филя. – Держит кто‑то, не дает пробиться. Даже Бриша его не пересилила.
– Кто ж держит? – поежился Коркин.
– Да уж кто‑то, – пожал плечами мальчишка. – Но не ты, не я, не Ярка, не Хантик. Нас Бриша насквозь разглядела, мы как стеклышки. Даже обидно, вроде как выскобленные бычьи пузыри. Пустышки. Ну да ладно. Думаю, что это или Сишек, или Рашпик, или Кобба, или сам Пустой. Того не понимая, сам себя держит. Не дает. Тем более что Сишек все время пьяный, Рашпик только о том, как брюхо да кошель набить, думает, а Кобба всего‑то и прибился к нам на днях. Так что, скорее всего, закорючка в самом Пустом.
– Закорючка, – задумался Коркин и опять посмотрел на Ярку, которая, не сводя со скорняка взгляда, расчесывала волосы. – А девку‑то он с картинки нашел?
– Нет, – помотал головой Филя, – Вотек сказал, что нет ее. Ушла куда‑то. Прячется. Она, оказывается, сына вожака собачников убила, вот и прячется. Она тут кем‑то вроде проводницы или следопытки, ну и вроде красавицы, вот он, сын собачников, на ней жениться и вздумал. А разрешения у нее не спросил. У них не принято спрашивать. Переломил девку об колено – и все, уже жена. Собственность, можно сказать. Но не на такую напал. Убила она его, едва руки протянул. Вот отец его и поднял все свои ватаги, чуть ли не четверть Мороси осадил. Видишь? И здесь собачники маются. Но здесь ее вроде как нет. Но Вотек сказал, в смысле передал от Бриши, что девка та сама Пустого найдет. Мол, знает она уже, что он ее ищет.
– Все! – крикнул уже одетый Пустой, – Быстро перекусываем и отправляемся.
Через час отряд, в котором теперь не было только одного Хантика, сидел в машине. Пустой поправил на поясе переданные ему Вотеком серебряные рожки, окинул взглядом спутников.
– Дальше все делать только по команде. Оружие держать на предохранителе, но быть готовым к бою. Хотя надеюсь обойтись без стрельбы.
– Уж хотелось бы, – пробурчал Рашпик, поглаживая исцарапанный дробовик, – Каждый патрон и раньше по две монеты шел, а уж теперь…
– Ярка, – вспомнил Пустой, – подъедем к пленке – ложись на пол.
– Зачем? – отпрянула от Коркиного плеча недотрога, покосившись на брошенный на пол тюфяк.
– Тяжело будет, – объяснил Пустой, – Очень тяжело. Поэтому без разговоров. Или хочешь, чтобы тебя потом на руках несли? А если машина не выдюжит на пленке?
– Да что там? – насторожился Рашпик. – Файк вроде говорил, что сбежал как‑то от ватажников на четвертой пленке…
– Файк легкий, – объяснил Пустой, – А вот ты, Рашпик, не сбежал бы. И Хантик не сбежал бы.
Коркин посмотрел в окно машины. Хантик стоял возле каменного домика, потирая больное колено, и вдруг показался Коркину ужасно старым, старше Вотека, который махал затянутыми в бисер руками Пустому. Коркин оглянулся, взглянул на Сишека, который тоже не молодился, но теперь казался моложе Хантика. Или веселость, которая стиснула лицо Хантика в морщинистую улыбку, так старит человека?
– Двинулись, – сам себе сказал Пустой и тронул с места машину.
Ворота на мосту уже были распахнуты. Вездеход миновал стальные балки, выехал на торжище. Пестряки выстроились любопытной толпой, запленочники махали руками, собачники провожали машину настороженно.
– Пять дней минуло, – неожиданно почти трезвым голосом пробормотал Сишек, – Сегодня шестой.
– Что за пять дней? – обернулся Филя.
– Пять дней, как орда Поселок сожгла, – ответил Сишек, потянулся к фляге, глотнул и опять закрыл глаза.
– Время бежит, – кивнул Пустой и повернул на дорожку, сползающую с холма.
Вездеход закачало на выбоинах, но двигатель работал ровно, и механик продолжал править машиной, даже когда вокруг сгустился туман.
– Двести шагов держать прямо, а потом опять на пригорок выберемся, – развеял недоумение Коркина Пустой.
И вправду туман остался в ложбине, а вездеход выбрался на пригорок и прямо под крутым склоном Ведьминого холма двинулся к серой пелене пленки.
– Солнышко поднимется, и будет похоже, что Сухая Бриша прячется за пленкой, как за занавеской, – вдруг негромко проговорил Кобба.
Коркин вздрогнул – так редко отшельник подавал голос, – а Филя повернулся к Пустому:
– А чего все так боятся Бришу?
– Она может убить словом, – объяснил Пустой, – Вотек сказал, что, если она скажет человеку – умри, он тут же умрет. Оттого она и молчит почти всегда, слово – это такая штука…
– Тогда жаль, что орда сюда не пошла, – поежился Рашпик, – А я знаю, почему она меня не приняла. Про всех знаю. Сишек – пьянь, кому он нужен. Это ты, Пустой, с ним таскаешься, потому что он тебя выходил. И нечего на меня глазом зыркать, Сишек, попробуй поспорить еще! Кобба – аху, зачем ей пугало, у нее ж монета от паломников идет, к чему их воротить? Ты, Пустой, слишком умный, а умный завсегда на себя беду накличет. А вот я прожорливый. Меня ж не прокормишь!
– Охота ей была про твое брюхо думать! – обернулся Филя, но тут Пустой резко притормозил:
– Ярка, живо на тюфяк, остальным приготовиться. Лучше всего ухватиться за что‑то, а то и лечь на пол. Тут недолго – ширина пленки шагов сто, – но путь не торный. Иногда, по слухам, словно налегке проходишь, а порой, говорят, находят лужи из плоти. Я уж не говорю, что лошади ноги ломают. Если машина не сдюжит, каждый берет мешок и ползет на запад сам. Понятно?
– А дверь‑то откроется? – просипел подсевшим голосом Рашпик.
– Должна, – ответил Пустой и двинул машину вперед.
Это стало уже привычным. Внешняя поверхность пленки натянулась как паутина, а когда она лопнула и вездеход оказался внутри серого мира, словно что‑то лопнуло и внутри у Коркина. Заломило спину, дыхание перехватило, руки вдавились в подлокотники кресла так, что заныли локти. Заныли все кости, и плоть Коркина словно начала с этих костей сползать. Вездеход надрывно завыл, но даже сквозь его рев Коркин услышал хриплый сип за спиной. Он хотел обернуться, но тут же понял, что любое движение головой приведет к тому, что его шея переломится, она и так уже трещала, готовясь осыпаться туда, куда стремилась упасть челюсть Коркина вместе с оплывшими щеками скорняка, его же языком и глазами, которые вот‑вот должны были лопнуть. И наконец лопнули.

24

Сначала Филя услышал странный голос. Кто‑то незнакомый беспрерывно болтал, но болтал не только с непривычным акцентом, но еще и не выговаривал часть звуков.
– Ну кто с толпой селес сетфелтую пленку ходит? Только по одному, селес пять сагоф, не блисе. Она се, тясесть эта, нафаливается на дфоих фтфое, на тлоих фтлое! Холосо хоть не постоянно дафит, а ухфатками. Ухфатит, отпустит, ухфатит, отпустит. Нисего, влоде фсе сыфы!
Филя открыл глаза и, морщась от ломоты во всем теле, посмотрел на говорившего. За спиной Пустого, который продолжал управлять вездеходом, словно и не было только что («только ли что?» – задумался Филя) страшной пленки, сидел переродок. Внешне он ничем не отличался от того же пестряка, разве только бус на нем было чуть меньше, но лицо его было неестественно вытянуто, чуть ли не в полтора Раза от обычного человеческого лица, и маленький, даже крохотный рот почти терялся на изрядном пространстве от иоса до подбородка. На остром плече у незнакомца висел Дробовик с обрезанным прикладом, как и у Пустого, только Ржавый и неказистый.
– Есе один осюхался, – появилась на страшном или чудном лице крохотная улыбочка, – Се смотлис? Маленький лот осень удобно – ее, плавда, долго, сато наедаесся меньсим и не толстеес.
– Это Херест, – повернулся к Филе Пустой, показав круги под глазами, и добавил: – Он с ворот переродков. Старший дозора. Мы проедем через город по их кварталам. Представляешь, у них даже есть радиосвязь между постами. А вот с чистыми запленочниками договориться не удалось. Зря глинки потратили.
Филя с гримасой повертел головой. Ярка все так же сидела, уткнувшись носом в плечо Коркина, который словно постарел лет на пять – медленно растирал обвисшие щеки и хлопал покрасневшими глазами. Рук о чем‑то зло цокал в ногах у недотроги, а Рашпик и Сишек, тяжело дыша, лежали на тюфяке.
– Только механик да Ярка в сознании остались, – процедил Кобба, который тоже выглядел не лучшим образом, – Ну и меня да Рука не затмило. Все ж таки в наших краях потяжелее будет прыгать, чем здесь. И все одно – приложило так, что все кости затрещали. А девка‑то живучая Оказалась! Как Коркин ее заверещал, что у него глаза лопаются, сразу с тюфяка встала – как только ручки тоненькие не переломились.
Ярка с ненавистью зыркнула глазами на аху, а Пустой плавно повернул руль, объезжая какое‑то препятствие. Судя по звуку мотора и огням на пульте, все системы машины вновь работали.
– Хватит болтать, Кобба, – устало выговорил механик и обратился к переродку: – Долго еще? Пять миль уже отмерили.
– Сколо‑сколо! – усердно закивал Херест, – Усе сколо!
Филя с трудом оторвал взгляд от неприятного лица и посмотрел в окно. Вездеход ехал по настоящему городу. И тут и там были раскинуты развалины, но множество домов оставались почти неповрежденными, и улица была расчищена от обломков. Здания, что покрепче, напоминали крепости. Окна на первых, а то и на вторых ярусах были заложены камнем, стены опутаны колючей проволокой. Точно так же были перегорожены некоторые улочки и переулки.
На освещенной утренним солнцем улице людей почти не было. Иногда тени мелькали в окнах, показывались силуэты в полутемных дворах, но за то, что они принадлежали людям, Филя бы не поручился.
– Сонсе мало кто любит, – захихикал Херест, – Такой налод – сима, холодно, – плохо. Лето – сала, тосе плохо. Но и пелелодки ласные быфают, в диких кфалталах есть те, сто и сонса не боятся.
– А тут не слишком сладко живется, – проворчал Кобба. – Кого боитесь‑то? Или беляки сюда забредают из‑за пленки?
– У нас тут и сфоей несисти хфатает, – опять засмеялся переродок. – Да и с систыми не фсегда ладим. Систых больсе. У нас сенсин мало, – Херест повернулся к Ярке и постарался растянуть крохотный ротик как можно шире. – Но систые слые. Фот опять се они не пустили фас по сфоей улисе, а мы пустили. И место для стоянки дадим. И фоду. И фее. Механика фее снают. Дасе в Молоси фее снают. Если механик сахосет, он фесде будет ф полядке. Глафный пелелодок, Богл, осень любит пойло в глинках от механика ис‑са гланис Молоси. Далеко фести, долого стоит, ледко быфает. А тепель механик сам плиехал. Если сахосет, будет в голоде пойло фалить.
– Не захочет, – устало отрезал Пустой.
– Там фидно будет, – зажмурился Херест.
– Ох! – заныл пришедший в себя Рашпик. – Лучше бы я сдох. Что ж это такое было? Словно клубень переваренный оплыл. Аж кости затрещали.
– Не у тебя одного, – уныло отозвался Кобба, – При твоей толщине твоим костям еще и мягче прочих пришлось. Ярка вон на тюфяке лежала, а ты сам сидел как тюфяк.
– Ага, тюфяк, – застонал Рашпик, завозился, отодвигая засопевшего Сишека. – Я ж тяжелее всех. Так придавило – думал, что задницу о сидушку раздроблю. А старик‑то опять пьяный. Где он пойло‑то берет? Эх, хлебну‑ка я из его фляжки. Да шел бы он лесом, механик! У него тут опять вода!
– А ты хитрее старика хотел стать? – вновь подал голос Кобба.
– Что‑то ты разговорился, – проворчал Рашпик, бросил фляжку на грудь Сишека и тут только разглядел проводника: – Механик! А это хоть что за страсть?
– Я не стласть! – тут же отозвался переродок, – Я – Хелест. Феду фас в гости к глафному пелелодку – к Боглу.
– Херест, – покачал головой Пустой, – договор был другим. Плата твоему Боглу за проезд и выезд на общую площадь, где нет власти кланов.
– Фласть кланов фесде есть, – запричитал Херест. – Но на обсей плосяди касдый сам са себя. Там Син командует. А дальсе, дальсе софсем дикие кфалталы, до самой леки, до пелеплафы, до льда. До собасих голоф.
– Херест, – повысил голос Пустой, – я повторяться не буду. Ящик глинок Боглу – и на общую площадь.
– Конесно‑конесно! – забеспокоился переродок, – Да и сто там? От дома Богла до обсей плосяди фее го один кфал‑ тал, так се по плямой ехать.
– Смотри‑ка! – оживился вдруг Коркин, тыкая пальцем в стекло, – Машины!
Вдоль улицы, на которой чем дальше, тем больше было неплохо сохранившихся домов, стали попадаться машины самых причудливых форм. Они были гораздо меньше вездехода светлых, вряд ли могла завестись хотя бы половина из них, но это были самые настоящие машины. Правда, ржавчина, выбитые стекла, помятые кузова, а часто и копоть мало что оставили от их прежнего великолепия. Тем не менее Филя прилип к стеклу.
– Врет, – послышался с тюфяка голос Сишека.
Старик сел, подтянул к впалой груди колени, подобрал фляжку, глотнул воды.
– Врет переродок.
– Хелест флет? – возмутился проводник. – Да стоб мне не дозыт до полудня! Фот ус и плиехали.
– Ты сказал, – внимательно посмотрел на проводника Пустой.
Улицу впереди перекрывала стена высотой в два человеческих роста. Вездеход остановился напротив тяжелых ворот, сваренных из небрежно подобранных кусков железа. По кивку Пустого Кобба открыл люк, в который тут же высунулся Херест и, опираясь на предназначенный для его вожака ящик, проорал что‑то маячившему над стеной охраннику. Тот замахал руками, и почти сразу, едва ли дольше чем через минуту, ворота начали распахиваться. Пустой прищурился, всматриваясь в открывающуюся площадь, приложил к глазам бинокль. Кобба соскочил с места и тоже уставился вперед.
– Плиехали поста! – свесил в люк голову вовсе выбравшийся на крышу Херест, – Сагоняй! Обсяя плосядь селес сетфелть мили за фтолыми фолотами! Сяс ясик сблосим, Боглу поклонимся и дальсе поедем. Я плофосу.
Вслед за этим переродок простучал босыми пятками по двигательному отсеку, спрыгнул с машины и побежал в ворота.
– Не нравится мне здесь, – проворчал Кобба. – На стене один человек был, двое открыли ворота. Но еще с десяток в укрытиях. Только стволы торчат. Смотри, как все устроено. Ходы по стенам, бойницы. Они тут воюют? И Морось им побоку?
– Плохие слухи о переродках ходят, – поежился Рашпик, – А что через чистых не пошли? Договорились с ними вроде у Ведьминого холма!
– Ордынцы были у выхода через пленку, – ответил Пустой, вновь приложив к глазам бинокль и рассматривая вторую стену с воротами, которая располагалась парой сотен шагов дальше, – Сразу помчались на юг, как вездеход из пленки вышел. К счастью, с этой стороны блокировки электронных цепей нет. Я выжал из машинки все, что можно, и добрался до окраины города быстро. Тем более что Ярка и Кобба определили – все живы. Но на заставе чистые отказались меня пропускать. Сказали, что в десяти милях, на основном тракте на окраине города, конные, тысячи полторы, ждут механика, велели нас не пропускать. Пригрозились разорить кварталы чистых – а там женщины и Дети. Пришлось уйти к северу и договариваться с переродками.
– Да, – пробормотал Коркин. – Только что‑то их не видно. Улицы пустыми были.
– Попрятались? – пожал плечами Кобба. – Может, они света боятся? Как беляки.
– Человека всегда видно, – поежился скорняк, – Он же дышит, ест, стирает белье, жжет огонь, живет, одним словом. А тут словно никто и не живет.
– А я есть хочу, – проворчал Рашпик. – Этот… Богл хоть угостит нас чем?
– Вряд ли, – пробормотал Пустой, отложил бинокль и медленно подал машину вперед. – Если только сам угостится. Нами.
Херест стоял в полусотне шагов и махал руками. Филя еще успел разглядеть, что лица переродков, придерживающих створки ворот, закрыты тканью, но вездеход уже въехал на небольшую пустынную площадь.
Почувствовав странный озноб, Филя потянулся к дробовику. Площадь оказалась рукотворной. Она образовалась из‑за того, что по два дома с каждой стороны широкой улицы были разобраны до основания и, по всей видимости, пошли на строительство двух стен. Прочие дома были заложены камнем, за исключением узких бойниц. Сейчас из этих бойниц, как показалось Филе, на площадь смотрели стволы и острия стрел. Больше на площади не было ни души. Стояли пустые котлы, какие‑то ящики, лежали груды мусора, ржавели остовы машин. И подпрыгивал на месте Херест с крошечным ртом и растопыренными руками. Пустой приоткрыл дверь.
– Где твой хозяин? – крикнул механик.
– Там! – отозвался Херест, показывая на одно из зданий, в основании которого тоже темнели массивные ворота. – Нам туда. Дафай! Саедем, отдохнем. Погофолим.
– Нет, – крикнул Пустой. И, прежде чем закрыть дверь, добавил: – Жду еще пять минут и считаю, что ты меня обманул. Пусть Богл идет сюда. Здесь поговорим. Если ему есть что мне сказать.
Херест кивнул и побежал прочь.
– Мне здесь совсем не нравится, – помрачнел Кобба.
– Эх, надо было взять с собой истукана молельного, – пьяно икая, расплылся в бессмысленной улыбке Сишек. – Хантику он удачу приносил.

– Я – не Хантик, – заметил Пустой и вновь двинул машину с места. – Филипп, готовь резак. Он под сиденьем. Будем прорываться. Такую воротину и на скорости не снесешь, а уж со старта намертво в нее упрешься. Стальные балки толщиной в ладонь, засов и того толще. Цепи идут по нижнему краю. Все на замках. Так что пропускать нас никто и не собирался. Под прикрытием вездехода рассеки сталь по створкам. Начни с цепей. Определишься на месте, но работай аккуратно, чтобы дыма не было. Выберешься через нижний люк. И ждите меня. Если что, Коркин, поднимешь на ладонь крышу, сам с ружьем – в люк. Главная цель – машины, если они у них есть. Вездеход не глушить. Пусть молотит. Филипп, приступишь, как я выйду из машины. Закончишь раньше меня – дашь короткий сигнал. Качнешь гидронасос. Понял?
– А ты где будешь? – напрягся Филя.
– Поблизости, – хмуро бросил Пустой. – Не волнуйся, далеко от машины не отойду. К нам гости. Нижний лепесток задней двери приоткройте на всякий случай.
Механик перешагнул через Филю и спрыгнул на закопченный камень. От приоткрывшихся ворот шли трое. Один из них был Херест, второй переваливался с ноги на ногу, напоминая огромный бесформенный шар, третий выглядел щуплым подростком с бледным, неясным лицом. Филя вытащил резак, щелкнул клавишей тестирования.
– Унесет, – проворчал Сишек, – Вот этот круглый, который на две головы выше Пустого, и унесет ящик. В одиночку. Смотри, какие ручищи. Кто из них Богл?
– Никто, – ответил Кобба. – Надо было не пойло глотать, а с пестряками говорить. Богл внешне ничем не отличается от обычного человека, разве только ростом больше в полтора раза и костлявый очень. И с мечом ловко управляется. Особенно когда разделывает мясо.
– Какое мясо? – не понял Коркин. – Что‑то я пока что Ни одной коровы не заметил, да и камень кругом. Где тут ко‑ Ров пасти?
– Разве я что‑то сказал о коровах? – поднял брови отшельник.

Филя рванул крышку люка, нырнул вниз, присадив сам себе резаком по колену, но не заорал, а, прикусив губу, пополз к воротам, в которые Пустой почти упер передок вездехода. От выщербленного камня пахло кровью и гнилым мясом. Камень казался жирным. Филя с трудом сдержал тошноту, бросил быстрый взгляд между колесами в сторону, разглядел Пустого, который все еще шел навстречу странной троице, и выполз к воротам. Они были сварены грубо, но на совесть, к тому же не раз подновлялись, хотя последние ремонты вряд ли были сделаны мастером: поверх склепанных полос наваривались какие‑то бесформенные куски. Тяжелый засов лежал на крепких скобах и был ниже капота вездехода всего лишь на локоть. По нижнему краю воротин тянулась тяжелая цепь, почти вросшая в камень.
«Вряд ли они ходят через эти ворота, – понял Филя, – есть у них и другие ходы, точно есть. Поэтому и не волнуются, и не торопятся».
Однако мальчишке нужно было торопиться. Заряд, конечно, следовало экономить, но Филя решительно включил двойной режим: резки и отсоса. Резак чуть слышно загудел, мальчишка замер, огляделся, но возле самых ворот охранников не заметил. Филя вывел короткий и узкий луч и принялся резать звенья, каждое из которых весило не меньше набитого с вечера мешка. Металл поддавался неплохо, но все‑таки успевал прогреваться, и дымить начинала уже земля. «Вроде как мотор парит», – успокоил себя Филя и, осадив ногой сразу два рассеченных звена, поднялся с резаком к засову. Бросил взгляд влево, вправо и замер. Со стены на него смотрел переродок. Он ничем не напоминал Хереста и вообще показался бы Филе обычным человеком, если бы не глаз. Глаз у него был всего один, но располагался он не там, где положено правому или левому глазу, а скорее в центре лица, и переносица огибала его по дуге с одной стороны. Переродок торжествующе ухмыльнулся и, вытащив из‑за металлического ограждения ружье, приложил его к плечу и прищурился, явно намереваясь пристрелить мальчишку при малейшей попытке перерезать засов. И в то же мгновение вверху фыркнула тетива, и стрела разом лишила переродка зловещего прищура.
– Шевелись, Филя! – зашипел, высунув голову из люка, Рашпик. – Благодарить будешь Ярку. Давай быстрее. У Пустого что‑то не складывается разговор.
Филя закончил через полминуты. Убедился, что засов дрогнул, хотел толкнуть ворота, но тут же укорил себя за безмозглость и, собирая на взмокшее лицо пыль, скользнул внутрь машины.
– Садись, – быстро освободил место водителя Коркин. – Смотри! Стекло, оказывается, опускается в дверях. Сишек подсказал, как сделать.
Филя с недоумением покосился на вновь закатившего глаза старика, с благодарностью кивнул Ярке, которая сидела с луком в руках, занял место водителя и посмотрел влево. Пустой все еще о чем‑то говорил со странной троицей. Худого и стройного Филя не мог рассмотреть, а переродок‑шар, рядом с которым сам Пустой казался невысоким худышкой, стоял в пяти шагах от него, опираясь о камни мостовой огромными ручищами. Херест стоял с другой стороны, наставив на Пустого дробовик.
Филя придержал рычаг крыши и, запустив на секунду гидронасос, стравил с негромким шелестом избыток давления через клапан.
– Подними крышу, – попросил Коркин. – Или стекло опусти. Я этого мелкоротого в прицел поймаю.
Филя не успел. Пустой вдруг дернулся, сделал какое‑то резкое движение, левой рукой рванул на себя невидимого наблюдателям из машины собеседника, а правой выхватил короткоствол и разрядил его в лоб Хересту. И в это мгновение переродок‑шар взревел. Огромные ручищи поднялись вверх, а рот открылся где‑то там, где у нормального человека должна была бы находиться грудная кость, заставив Филю второй раз за последние минуты похолодеть. Пустой несколько раз выстрелил в чудовище, но оно продолжало с ревом идти на механика. И тогда Пустой рванул с пояса рожок Вотека. Раздался громкий хлопок, Пустой едва не повалился на спину, а круглый с визгом отлетел на десять шагов и заскреб толстыми пальцами по камню.
– Рашпик, – прошипел Филя, – нижний лепесток задней двери! Рычаг влево!
Пустой держал за горло длинноволосую девку. Она не сопротивлялась, а пятилась вместе с механиком. Ее руки были затянуты петлей и крепились все к тому же левому запястью Пустого. Она пятилась вместе с ним, но в каждом ее движении чувствовалась сила и злоба.
Раз за разом круглый переродок пытался встать на ноги и догнать Пустого с его пленницей, но механик снова и снова отправлял того катиться по камням.
– Дурак ты, механик, полный дурак, – расслышал высокий голос незнакомки Филя, когда Рашпик опустил нижний лепесток задней двери.
– Пустой я, – словно уговаривал пленницу механик.
– Богл не простит тебя, – повторяла девка, – И Фёкл не простит тебя. И я не прощу тебя, механик. Ты сдохнешь.
– Непременно, – отвечал Пустой, бросая быстрый взгляд то на продолжающего визжать великана, что в очередной раз поднимался с камня, то назад, то на стены, – Но не сегодня. И ты тоже.
Пустой оттолкнул ее, только сев на нижний лепесток двери. В то же мгновение Рашпик потянул рычаг, механик кувырнулся через голову внутрь, а Филя подал вездеход вперед. Тут же загремели выстрелы, пули и стрелы застучали, защелкали по кузову, но ворота уже натужно скрипели, распахиваясь и выворачивая из мостовой камни, а потом затрещали кости: человеческие кости и черепа, которыми была усыпана улица за воротами.
– Ишь чего захотели, – проворчал Пустой, – Машину в подарок Боглу, Ярку в подарок Фёклу, а меня за оказанное мною почтение съедят в последнюю очередь. Раздери их на части, все гостинцы Вотека потратил на эту мерзость!
– О чем же ты там с ними говорил? – округлил глаза Рашпик.
– Торговался, – усмехнулся механик. – Сначала они хотели съесть меня первым. Из уважения.

25

Ярка прижималась к Коркину постоянно, словно прикосновение к нему носом, щекой, хотя бы мизинцем было необходимым условием ее жизни. Даже когда Кобба заметил бредущего по стене переродка с ружьем и с предостерегающим шипением ткнул в его сторону пальцем и недотрога схватилась за лук, она упиралась в плечо скорняка коленом. Сонный Сишек внезапно ожил, потянулся к пульту, и стекло правой двери поползло вниз. Ярке объяснять ничего не потребовалось, тетива фыркнула мгновенно – и переродок осел за побитым ржавчиной ограждением. Сишек тут же вернул стекло на место, а Ярка вновь уткнулась носом в плечо скорняка, прильнула к нему, как холодный родник к тонкой речушке. Потом же, когда вездеход перемолол колесами человеческие кости, миновал квартал, составленный полуразрушенными и обгоревшими зданиями, и выкатил к границе действительно огромной площади, заполненной разномастным народом и палаточками, шатрами, навесами, кибитками, в центре которой возвышалась гигантская каменная фигура человека с расставленными, словно ветви еловника, руками, Ярка вовсе вцепилась тонкими пальцами в рукав скорняка, словно сейчас, сию секунду он должен был вырваться и исчезнуть навсегда. А когда Пустой остановил машину и обернулся, чтобы что‑то объяснить отряду, недотрога вдруг зарыдала. Завыла в голос, почти захлебнулась слезами, словно только теперь поняла, что ее ребенок сгинул, погиб страшной смертью, и от него у недотроги ничего не осталось, кроме вот этих слез, неизбывной, непроходящей боли и твердого плеча молчаливого скорняка, что однажды сунул ей в руки крохотные валенки, а на вопрос о цене только махнул рукой и тут же отвернулся, чтобы скрыть заблестевшие глаза.
Коркин осторожно приподнялся и в тишине, которая от Рыданий Ярки не рассеивалась, а только сгущалась, шагнул в отсек, приподнял недотрогу за плечи, сел на ее место, взял ее на руки и прижал к себе, словно плачущего ребенка. Рук беспокойно зацокал, подполз к хозяину и уткнулся носом в бок Ярки.
– Вот и хорошо, – выдохнул Кобба, – Слезам выход надо давать, а то в сердце пойдут. Разорвать может сердце от слез.
– Теперь к делу, – заговорил Пустой, когда рыдания утихли. – Мы добрались до главной площади города. Судя по тому, что я узнал на Ведьмином холме, это общая территория. Здесь запрещены военные действия. Только торговля, обмен, отдых, развлечения. Жестко преследуется воровство и жульничество. Однако возможны поединки. Один против одного. С официальным вызовом. Согласия вызванного не требуется. Поединки проводятся с применением холодного оружия. Так что будьте аккуратнее, никого не раззадоривайте, языки без дела не распускайте. Нам лишние приключения не нужны. Ясно?
Спутники напряженно молчали.
– Брать, что плохо лежит, не советую тоже, – строго посмотрел на Рашпика Пустой. – Всякий нарушивший правила объявляется врагом Города. Его клан перестает допускаться на площадь до тех пор, пока виновник не будет предан суду. Суд быстрый и жестокий. Властвует тут некто Чин. Понятно?
– Куда уж понятнее, – проворчал Рашпик. – И не надо так на меня смотреть. Наслышаны мы про этого Чина. Да и суд его – этот самый Чин и есть. Говорят, весь Город мог бы держать в руках, да не хочет. Сидит тут как правитель какой, с каждого, кто поторговать хочет, тянет десятую часть.
– Мы сюда не торговать приехали, – отрезал Пустой. – Нам нужен проводник. Бриша сказала, что Чин с этим может помочь. Но если что, от десятой части не обеднеем. А теперь сложите‑ка все оружие, кроме ножей и клинков, в ящик, а Филя его запрет на хороший замок.
Охрана выезда на площадь не подала и виду, что восьмиколесный аппарат им в диковинку. Причину равнодушия дюжих молодцов, вооруженных то ли копьями, то ли прикрепленными к шестам мечами и не снимающих даже в начинающуюся жару с голов стальных колпаков, которые Рашпик обозвал касками, Коркин понял тут же, едва вездеход прошел не слишком тщательный досмотр и подкатил к огромному зданию, подниматься к которому следовало по широким ступеням, продираясь через сонмы торгующих. На примыкающей к площади улице стояло не менее полусотни разнообразных машин. Ни одна из них не могла похвастаться молодостью, но все они явно использовались, а некоторые превосходили размерами вездеход светлых.
– А это как ездит? – Филя недоуменно вытаращил глаза на странный аппарат, колеса которого были заключены в тронутые ржавчиной ребристые ленты.
– Медленно, скорее всего, – прищурился Пустой, – но уверенно. Стоянка, насколько я понял, охраняется, но ящик с крыши придется снять.
– Разве никто не останется в вездеходе? – удивился Филя, когда тяжелый ящик с большим трудом был затащен в отсек.
– Нет, – отрезал Пустой. – Или мы с тобой не обдумывали, как сохранить машинку от мелких воришек? А мародеров тут нет. К тому же всем нужно отдохнуть, перекусить, да и облегчиться, в конце концов. Мы же не в лесу. Эх, Хантика с нами нет – посмотрел бы, какие трактиры бывают в Мороси.
Коркин, держа Ярку за руку, поднимался вслед за Пустым по ступеням и не успевал крутить головой. Его уверенность в том, что центром мира являлся сожженный Поселок, таяла с каждым шагом. Уже одно то, что продавали на многочисленных лотках, кружило голову, а уж разномастность продавцов вовсе не поддавалась описанию. Вот бы где развернулся староста Квашенки. Половину торговцев и покупателей сразу же объявил бы отбросами из‑за несоответствия места, вида и количества глаз, ушей и носов. Остальных бы обязал одеться в соответствии с правилами прилесья – мужики должны ходить в портах и рубахах, бабы в платьях. А тут и не разберешь, кто перед тобой, разве только лента белая у каждого на лбу.
– Не отставай, скорняк, – обернулся Пустой, – Нечего Рот разевать, а то живо карманы обчистят. На суд надейся, а за карманы держись.
Коркин тут же ухватился свободной рукой за карман, в котором лежал нож, и пожалел, что ни одной монетки нет у него в кошеле: было что прикупить на лотках в подарок Ярке, было. Блестели бусы, цепочки, амулеты и кольца, тут же висели сладости и прочие лакомства, платки, платья, вовсе какие‑то непонятные товары.
У высоких дверей спутников вновь встретил стражник в стальной каске. Он о чем‑то спросил Пустого, пересчитал гостей и истребовал с механика горсть монет, а потом ткнул пальцем в исписанный мелом простенок.
– Читать обучены или огласить? – зевнул сидевший на лавке у простенка седой старик в сером кафтане и колпаке. Над головой его висел медный колокол и какой‑то серый, от которого тянулся вниз не шнур, а провод с чем‑то вроде пластикового молотка. Тут же стояли три корзины: одна с белыми лентами, одна с черными, одна с красными.
– Обучены, – ответил Пустой, но монету старику бросил, – Что за списки?
– Списки вызванных на поединок, – оживился тот, – Ежели кто из вас найдет себя в оном, следует повязать голову черной лентой и готовиться к схватке. Я ударю в колокол, а там уж жди. Ежели тот, кто вызывал, поблизости, то одна дорога – на арену. А там уж как повезет. Все, что есть при себе у побежденного, забирает победитель. Остальное делится пополам: половина – победителю, половина – Чину. Конечно, если несчастный во владения Чина приперся с товаром, а то и со всем хозяйством.
– Хорошо Чин устроился, – нахмурился Пустой, изучая список.
– А ты как думал? – поднял брови старик, – Охрану содержать тоже денег стоит! Я уж не говорю про…
Он с прищуром погладил себя по животу.
– А если вызванный скрывает имя? – спросил Пустой.
– Да и Морось ему в глотку, – пожал плечами старик. – Я каждого здесь останавливаю. Не хочешь поединка – будь готов и без поединка получить клинок в сердце. Или в шею, как выйдет. Хотя есть и другой путь. Развернуться и уйти прочь, да побыстрее. Многие так и делают, кстати, когда видят себя в списке. Или обратиться к Чину – ну мало ли, может быть, вызвавший домогается твоего имущества или вовсе напраслину наводит. Но суд Чина – дело долгое, да не дешевое. Ну что, есть знакомые имена?
– Вот, – ткнул пальцем в строчки Пустой. – Меня интересуют эти имена. Нотта‑Ра, Вери‑Ка, Рени‑Ка, Твили‑Ра, Йози‑Ка, Йоши‑Ка.
– Твоих здесь нет? – приподнял бровь старик.
– Моих нет, – качнул головой Пустой, – но кое‑кого из этих я знаю. Кто их вызвал?
– А это, приятель, не твоего ума дело, – хмыкнул старик. – Вот, разбирай белые ленты и двигай внутрь.
– Что скажешь, Филипп? – спросил Пустой, когда процессия вместе с Руком, которому Коркин тоже повязал на шею ленточку, вошла в гулкий, замусоренный коридор с высокими сводами.
– Два имени незнакомы, – пожал плечами мальчишка. – Нотта‑Ра и Йоши‑Ка. А одного имени нет – Яни‑Ра.
– Да, – задумался Пустой. – Все сменщики с базы здесь, кроме Яни‑Ра. Кому же они насолили?
– Может, кого‑то стеганули в свое время разрядом? – почесал спину Филя и кивнул на мусор, покрывающий пол, – Да какая разница! Вряд ли светлые заходят сюда перекусить.
– Может, все‑таки займемся едой сначала? – затянул на лбу ленту Рашпик.
– И едой тоже, – успокоил толстяка Пустой.
Коридор выходил в огромный зал. Потолка у него вовсе не было, по периметру стен тянулись в пять или шесть ярусов галереи, а далеко вверху сквозь решетки купола просвечивало белесое небо.
– Ух и холодина тут, наверное, зимой, как тут без чашки крепкого пойла? – заворчал Сишек, но к спутникам уже спешил однорукий переродок, на ходу предлагая и еду, и умывание, и женщин, и что‑то купить‑продать. Пустой осек старателя мгновенно и уже через минуту выбрал в одной из ниш большой стол, заказал угощение и отправил отряд вместе со служкой для умывания и иных потребностей.
Чуть тепловатая вода текла в грязном зале из позеленевших от времени медных труб. Коркин стянул с головы колпак, подумав, сбросил рубаху и принялся смывать опостыдевшую грязь, прислушиваясь к Ярке, которая скрылась за деревянной перегородкой.
– Однако здоров ты, скорняк, – с уважением заметил Рашпик по поводу крепких рук Коркина, – Никогда б не подумал, что такие плечи можно накачать на выделке кож!
– Плечи как плечи, – не понял восхищения толстяка Коркин и торопливо сунул голову в рубаху.
Ярка вышла через минуту. Расправила мокрые волосы, улыбнулась скорняку, взяла его за руку.
– Как малые дети! – раздраженно проворчал Рашпик, опуская голову под струю воды.
Угощение оказалось простым, но сытным. Каша из распаренного зерна с рыбой устроила всех, а свежеиспеченный хлеб с сыром исчезал, не успевая остыть. Вина, правда, к огорчению Сишека, Пустой не стал заказывать, решив ограничиться каким‑то горячим напитком с медом. Успевший обегать весь зал, в котором народу было не так много, Филя без устали молол языком.
– До обеда по здешним меркам еще долго, потом тут не протолкнуться – места приходится занимать и на ярусах. Цены тут не высокие, не низкие. Дешевле можно перекусить и на площади, а есть места, где кушанья и подороже. Южнее много деревень, крестьяне держат там коров и свиней, выращивают зерно, овощи, но вся рыба идет через две пленки или из реки. Остальная жратва – через собачьих голов, с какой‑то полосы изобилия. Народу тут немало, но все поделено. В чужой квартал просто так не сунешься. С переродками живут мирно, но Богловых не любят – говорят, что они ото всех отгородились, даже ходят слухи, что человечиной не брезгуют. Нам повезло, что мы через них прорвались. Никто еще из тех ворот не выбирался. Эта площадка в центре зала, что засыпана опилками, – для поединков. Называется – арена. Тут и ставки принимаются. А если в списке вызванных кто‑то новый появляется, об этом кричат на всю площадь, да не просто так, а через вот эти колпаки, что на стенах висят. А об орде тут не слышали еще, наверное, она только крайние кварталы зацепила.
– Я Файка видел, – неожиданно подал голос Пустой, обрывая Филю.
– Где? – опешил Рашпик.
– Там, – махнул рукой на противоположную сторону зала Пустой. – Нет его уже. Едва меня заметил – бегом прочь бросился.
– Побежал звоночек в нужное ушко, – усмехнулся Сишек.
– Ничего, – задумался Пустой и тут же поморщился, словно от накатившей головной боли, – Если орда за нами идет, все одно встречи с нею нам не избежать. Я сейчас отойду, со мной пойдет Коркин. Филипп остается за старшего. Рашпик и Кобба, за Ярку отвечаете головой. Тут женщины в цене – могут и увести.
– Меня? – вскочила недотрога.
– Треснут по голове и унесут, – нахмурился Пустой, – Не надейся на порядок в центре города, если вокруг творится неизвестно что. Чин, который правит здесь, уже едва ли не двадцатый правитель с тех пор, как пленки Мороси устоялись, и ни один еще не умер своей смертью. Понятно?
– Ага! – торопливо прожевал Филя.
– А ты, – Пустой наклонился к Руку, уминающему свою порцию каши, – смотри за Филиппом, чтобы не болтал лишнего.
– Механик!
У стола вырос невысокий крепыш с белой лентой поперек лба:
– Ты хотел увидеться с Чином? Он ждет тебя.
– Бери сумку, Коркин, – поднялся Пустой.
Покои Чина располагались на самом верху огромного здания. Коркин даже запыхался подниматься по ступеням. У стальных дверей стояли четверо стражников. Скорняк ожидал, что их с Пустым обыщут, но охрана раскрыла двери без единого вопроса. Вопросы тут же пропали и у спутников. Еще одна четверка охранников стояла у дверей с внутренней стороны, да и четверо воинов в глубине комнаты подняли ружья, едва Пустой со скорняком переступили порог.
Над головой, как и в общем зале, через пыльные стекла просвечивало белесое небо, стены были затянуты тканями.
В огромном кресле за столом неожиданно высоко сидел маленький человек и запихивал в рот какое‑то кушанье.
– Сюда‑сюда, – донесся тонкий голос, и Коркин вслед за Пустым шагнул к деревянной скамье.
Человек брал с широкого блюда крохотные румяные хлебцы, катал их по другому блюду, на котором был разлит мед, и один за другим отправлял в рот. По всем пропорциям он был бы взрослым и крепким мужиком, если бы природе не вздумалось уменьшить его в два раза. Вдобавок ей втемяшилось снабдить маленького человека крепкими челюстями и выбелить не только его волосы, но и зрачки. Они имели голубой оттенок, но казались почти бесцветными.
– Садитесь, – махнул липкими пальцами Чин и ухмыльнулся, облизывая губы, – Люблю сладкое. Так ты и есть тот самый механик?
– Вероятно, – проговорил Пустой, – Других я в наших краях не знаю.
– Ну может быть, может быть, – усмехнулся Чин. – Твоя машинка молниями любопытных бьет?
– Щекочет, – не согласился Пустой, – Да и то только тех, кто решил прикоснуться к ней. Голыми руками или металлом.
– Мудро, – глотнул из высокого кубка Чин, – От меня‑то чего тебе надо, парень?
– Ты продаешь кое‑что, – объяснил Пустой, – Слухи о том и до меня дошли. Я тоже продаю кое‑что. Ну‑ка.
Пустой протянул руку и вытащил из сумки, висевшей на плече у Коркина, глинку.
– Вот. Самые лучшие. Как те, что я отправлял тебе год назад. Но вдвое дешевле.
– А ну… – опустил липкие пальцы в чашу с водой Чин.
Один из охранников прислонил ружье к креслу и, ловко откупорив глинку, плеснул прозрачной жидкости в крохотную чашку. Двинул ее к Пустому.
– Пробуй, – приказал Чин.
Пустой взял посудинку и опрокинул ее в рот, наклонился и потянул с блюда румяную булочку.
– А ты наглец! – довольно рассмеялся Чин и уже плеснул себе сам.
Выпил и замер, перекатывая жгучее пойло по языку.
– Ага. Она самая. Чего хочешь‑то?
– Проводника до базы светлых за рекой, – пояснил Пустой. – И станковый пулемет. – С парой запасных магазинов. Вот под этот калибр.
Механик выложил на стол патрон. Чин поднял брови, потом вновь плеснул пойла и опять выпил. Наклонился, положил голову на стол и прищурился, разглядывая патрон.
– Пулемет есть. Но патронов нет. Зачем тебе пулемет?
– Патронов немного найду и сам, – ответил Пустой. – А пулемет мне нужен от орды. Они караулят меня на границе города.
– Орда как гнус, – пробормотал Чин, – Половину положишь – вторая половина все одно в морду вопьется.
– Морду подставлять не собираюсь, – отрезал Павел, – И задерживаться здесь не буду.
– А чего тебе на базе светлых? – прищурился Чин, – Тут их не любят. Видел список?
– Видел, – кивнул Пустой. – Мне делить с ними пока нечего. Но у меня их машина. Вернуть надо, да и спросить их кое о чем следовало бы. Насчет Мороси.
– Так, выходит? – кивнул Чин, – С тобой аху – почему его не спросишь? Старики говорили, что Морось с аху пошла.
– Это обычный стражник в прошлом, – объяснил Пустой. – Все, что он мог сказать, уже сказал.
– Каждый обычный стражник когда‑то был не только стражником, – расплылся в улыбке Чин. – И будет когда‑то уже не стражником. Если проживет долго. Впрочем, не мне о том судить. А не слаб ли ты, механик? Руки у тебя, я слышал, что надо, а что внутри у тебя? К чему руки‑то крепятся? Я это у тебя не как правитель здешнего дворика спрашиваю, а как продавец. А ну как ко мне ордынцы придут с пулеметом через день и спросят: что ж ты, Чин, паршивцу игрушку‑то такую кусачую продал?
– Ну уж не думаю, что Чин ордынцев боится, – так улыбнулся Пустой, что в животе у Коркина сделалось холодно и пусто.
– А ты не боишься? – прищурился Чин.
– Опасаюсь многих, – стер с лица улыбку Пустой. – За спутников своих боюсь. Сам – не боюсь никого.
– А это мы скоро увидим, – еще слаще улыбнулся Чин, прикладывая к уху черный диск с проводом, – Ага. Ага. Да ну?
Правитель площади покачал головой и с сожалением сцепил липкие пальцы.
– Не могу тебя больше задерживать. Тут у меня тихо, но я тебе скажу то, что ты услышал бы внизу. Там внизу тебя ждут. Два вызова только что пришло на поединок с тобой. Одно от Фёкла, охранника Богла, другое от самого Богла. Но тебе хватит и первого. Видишь, как выходит? По‑любому половина твоих глинок ко мне отойдет. А может, и все, это уж как я с переродками сговорюсь. А разбираться орда будет с Боглом.
– А если не убьет меня ни Богл, ни Фёкл? – спросил Пустой.
– Тогда отдам тебе пулемет за сорок глинок, – развел руками Чин, – Да и орды тогда бояться не буду.
– Дам шестьдесят, – прищурился Пустой, – Нужны еще с десяток гранат, а то у меня их маловато, и проводник. Бриша сказала, что у тебя есть.
– Проводник будет, – восхищенно причмокнул Чин и бросил Пустому черную ленту, – Вяжи на голову.

26

Филя так наелся, что почти задремал. Или на самом деле задремал, потому что Кобба толкнул его локтем.
– Что случилось? – не понял мальчишка, протирая глаза, но тут же разглядел и прижавшего уши Рука, и взопревшего Рашпика, и напряженную, как тетива, Ярку.
– Ничего хорошего, – проворчал отшельник, а через секунду Филя увидел причину стиснутых губ. На краю арены сидел обнаженный по пояс Фёкл. Теперь, когда переродок‑шар был рядом, он производил еще более ужасающее впечатление. То, что Филя представлял как заплывшее жиром уродливое тело, оказалось шаром мышц. И выделяющиеся через сероватую кожу, вздувающиеся при дыхании, как кольца кузнечных мехов, ребра говорили о том, что сила ужасного существа была под стать его размерам. Фёкл был обнажен по пояс, но, кроме полосы ткани, прикрывающей низ шарообразного тела, Филя разглядеть ничего не смог. Ножки у стражника Богла были короткими и полностью скрывались под складками брюшных мышц. Зато огромные руки почти достигали локтями опилок арены. Но самой страшной была голова. О шее не шла речь вовсе. Но и голова то ли тонула во вздутиях плечевых мышц, то ли вовсе была частью туловища. Красная лента, прихватывающая шишку лба, находилась на уровне плеч, небольшие глаза моргали чуть ниже, за ними следовала дырка носа, а уж искривленные сизые губы вовсе находились в середине груди.
– Он вызвал Пустого, – дрожащим голосом проговорил Рашпик, – И не только он, я слышал еще имя Богла, но не видел его пока. Зато вон стоит та страсть, которой Пустой прихватывал руки петлей.
Филя медленно перевел взгляд вправо и почувствовал подкатывающую к горлу тошноту. В пяти шагах от края арены стояла хрупкая и стройная женщина. Как и на площади в логове, она была одета в темную куртку до середины бедра и порты, но теперь стояла лицом к приятелям. Лицом, которого не закрывали длинные волосы. Лицом, которого не было. На бледном овале едва были намечены черты глаз, рта, штрих носа, но ни одна из этих черт не сопровождалась хоть каким‑то рельефом.
– Бог мой, – против воли пролепетал Филя. – Да она страшнее этого Фёкла…
– Однако убивать Пустого будет этот урод, – проворчал Кобба.
– Убивать? – поразился Филя.
– Убивать, – твердо сказал отшельник, – Можно быть изумительным бойцом, но против такой туши… Пока ты ее вскроешь, она успеет тебя прикончить несколько раз, пусть даже потом и сдохнет от потери крови. Пустой в него сколько стрелял – где раны? Вон те царапины? А где следы от рожков Вотека, которые обычным людям кости крошат? Вот мы и приехали… – Кобба судорожно стер со лба пот, – Ведь Пустой оставил дробовик в машине! Что у него есть с собой? Может быть, все‑таки есть что‑то?
– Нет, – сдавленно прошептал Филя, – Только клинок и нож. Все остальное он сложил в ящик, как и все.
– В честненького решил поиграть, – скрипнул зубами аху. – Плохо, когда командир подлец, но когда честный – еще хуже. Что? Останемся здесь? Чем займешься, Филя?
Мальчишка посмотрел на аху беспомощным, испуганным взглядом, но не нашелся что ответить. Зал понемногу заполнялся народом, показавшимся Филе молчаливым и испуганным. Тот шум и гам, который стоял на площади, под прозрачным куполом затих. Между столами пошли стражники Чина с черными досками и мелом, но никто не спешил делать ставки. Ужас навис над ареной, и источником ужаса явно был не Фёкл и не безликая девка, а что‑то такое, что встречало зрителей на входе.
– Ну? – раздался с верхнего яруса тонкий голосок. – У нас очередная забава? На арене главный служка ужасного Богла? Любитель человеческого мяса? Кто же сумел его обидеть?
Филя задрал было голову, чтобы разглядеть обладателя тонкого голоска, но в это время по залу пронесся шепот, и на противоположный край арены вышел Пустой.
Да, пожалуй, механик был повыше обычного лесовика. И его плечи не просто так вызывали у Фили тихую зависть, но теперь, напротив шарообразного куска ужасной плоти, механик казался никчемной человеческой безделушкой. Зрелище само по себе было ужасным, но, когда Пустой, голову которого теперь перетягивала черная лента, начал медленно расстегивать куртку, по залу прокатился сдавленный смешок. На боку механика рукоятью книзу висел короткий меч.
– Помоги ему, бог Киссата, – забормотал Кобба, – Помоги обладателю великого меча.
На скамью возле Ярки плюхнулся бледный, как сама смерть, Коркин.
– Филя, – растерянно пробормотал скорняк, – Пустой просил, чтобы ты сразу прикинул, как будешь крепить какой‑то станковый пулемет на вездеход. Сказал, что придется убрать переднюю антенну или скобу за люком, но крепление должно быть таким, чтобы в случае чего снять оружие быстро. И чтоб он поворачивался во все стороны. Сказал, что займемся установкой сразу, как только он убьет Богла и Фёкла. На все про все у нас не будет и часа. Надо пятую пленку пересечь уже сегодня.
– Он собирается это убить? – вытаращил глаза Рашпик.
– Насколько я понял, да, – неуверенно пробормотал скорняк.
– При любом раскладе очень надеюсь, что нас не заставят тащить эту тушу на местное кладбище, – скривил дрожащие губы Кобба. – Если, конечно, механик отдает себе отчет… Почему этот Фёкл не вызвал на бой сразу тысячу ордынцев? Он бы размолотил их в мясной фарш. О бог Киссата…
Фёкл встал на ноги. Он почти не поднялся над ареной, но зрелище воспарившего на локоть над опилками главного служки Богла заставило зал выдохнуть. Огромная ручища пошла за спину, если так можно было назвать тыльную сторону чудовища, и в не менее огромном кулаке сверкнул тесак, которым можно было бы проткнуть насквозь сразу двух Рашпиков, поставленных друг за другом. И тут Пустой закричал.
Не выдергивая из ножен меча, он расставил ноги, развел в стороны руки, максимально широко раскрыл рот и заорал, вложив в дикий, срывающийся в вой крик, верно, и собственный страх, и ненависть, и усталость, и боль, которая преследовала его каждую секунду осознанной жизни. Крик заполнил дом Чина до самого купола, небо за которым уже казалось не бесцветным, а серым, и тут в ответ заорал Фёкл.
Его рев был подобен урагану. Огромная пасть разверзлась едва ли не на половину туловища, глазки зажмурились, макушка вовсе исчезла в плечах, а ручищи, разлетевшись в стороны, перегородили треть арены.
И тогда Пустой метнул нож. Его лезвие сверкнуло под куполом словно осколок стекла. Чудовище поперхнулось. Задергалось. Ручищи метнулись к спрятанной в туше глотке. Заскребли ребра. Глаза выпучились. По серой коже тяжелого брюха хлынула кровь. Раздался хрип, и Фёкл с гулким стуком грохнулся навзничь.
Зал не проронил ни звука.
– Половина работы сделана, – рассмеялся тонкий голос наверху. – Хотя, я думаю, десятая часть.
– Хитро, – побледневшими губами пробормотал Кобба, но на арену выходил уже новый боец.
Причина ужаса, наполнившего зал, стала понятна Филе мгновенно. Он и сам не смог сдержать дрожи в руках и ногах и, когда попытался смахнуть заливающий глаза пот, не сразу попал по собственному лбу. Да, Богл был сложен как обычный человек, разве только превосходил обычного человека ростом в полтора раза. Но его плоть состояла не только из упругих мышц. Природа немало потрудилась над каждым переродком, горя отмщением за сотворенное с нею, но, создавая Богла, она уже не мстила. Охваченная безумием, она создавала орудие мести. Поверхностью тела ужасного существа, властвующего над частью полуразрушенного, запертого между четвертой и пятой пленками Города, в равной степени владела и кость. Все, чего не скрывала ткань, а Богл вышел на арену в коротких портах, подчинялось кости. Ребра выбирались в боках крепкого туловища наружу и соединялись на груди в широкую грудную кость, закрывающую сердце и легкие Богла подобно панцирю. Плечевые кости пластинами выступали над плечами и, прерываясь на сочленениях, тянулись до локтя, где из темной плоти показывались линии костей предплечья. Бедра, голени, стопы – все покрывали линии кости, словно ей не хватало места внутри тела или она нарастила массу, чтобы покрыть костяной защитой плоть своего хозяина, и завершал весь этот ужас абсолютно голый череп, из‑под ТЯЖЕЛОГО лба которого на Пустого смотрело спокойное, может быть, даже красивое лицо.
И каждая пядь кости, исключая голову, была покрыта приклепанными полосками стали.
– Сама смерть, – выдохнул Коркин.
– Слуга смерти, – заметил трезвым голосом Сишек.
И в мертвой тишине раздался тихий смех безлицей.
– Хона, Хона, Хона, – как шелест пронеслось по залу ее имя.
Богл наклонился, отчего сталь на его теле заскрежетала, выдернул из руки Фёкла тесак и легко, словно перед ним была туша мертвой собаки, перекатил ногой труп за край арены. Пустой потянул из ножен меч. Тот вспыхнул отраженным светом, но его блеск ничего не значил на одной арене с правителем переродков. Богл с глухим стуком сделал шаг и взмахнул тесаком, обдав замерших зрителей ветерком.
Коркин невольно потянулся к плечу, но ружье осталось в вездеходе.
Сделал шаг вперед и Пустой. Оглянулся, согнул колени, выставил перед собой руки, положив лезвие клинка на тыльную сторону левой ладони.
Кобба зашелестел одеждой, поймал рукоять собственного меча и зашептал, забормотал короткие слова чужого языка.
Богл сделал еще один шаг и вновь взмахнул тесаком, обдав зрителей ветром.
Пустой не шевелился. Более того, Филе показалось, что он даже закрыл глаза.
– Он сразу убьет механика или будет издеваться над раненым? – просипел Рашпик. – А что будет с нами? Филя, ты сможешь уехать из этого места? Сможешь куда‑нибудь уехать? Увезти нас отсюда! Да хоть в лес с беляками!
Богл сделал еще один шаг. И еще один.
Пустой не двигался.
Теперь, чтобы зацепить противника тесаком, Боглу достаточно было переступить с ноги на ногу еще один раз, но он тоже замер.
Кто‑то из зрителей не выдержал напряжения: до слуха Фили донесся звук упавшего тела.
– Если он захочет, – Рашпик вдруг начал тихо пищать, – то начнет убивать всех вокруг себя, и его никто не сможет остановить.
– Заткнись! – прошипел Кобба и продолжил бормотать непонятные заклинания, и тут Богл заговорил.
Его голос был подобен вою ветра в печной трубе, и только услышав его, Филя понял, что теперь пришло время пугаться по‑настоящему.
– Мот, я – Богл, слуга Галаду. Галаду ждет тебя. Сейчас я отправлю тебя к нему. Там ты ответишь за все.
Пустой не ответил ни слова, он только переминался с ноги на ногу. Едва различимо, легко, словно танцевал и повторял движения, которые представлял в собственной голове. Чуть приседал на одной ноге, а через мгновение то же самое делал на другой. На палец, не больше.
И тут Богл махнул тесаком. Он не сделал еще одного шага – он упал вперед, со звоном вонзив в прикрытый опилками камень закованный в сталь кулак, и вторая рука пошла с тесаком справа налево, намереваясь перерубить наглеца пополам один ударом.
– Ш‑ш‑ш‑ш‑ш‑ш, – прошелестела сталь, вздымая опилки в воздух.
И тут раздался звон.
Пустой взлетел в воздух. На мгновение Филе показалось, что прыгнувший и вытянувшийся над летящим вдоль арены тесаком механик замер в воздухе, но уже в следующий миг раздался звон, а потом еще и еще, обрывая забулькавший хрип.
Богл поделился на части. Отдельно упал тесак с отсеченной кистью. Отдельно – закованная в сталь левая рука, перерубленная между локтем и плечом. Отдельно – голова.
Безликая охнула, завыла и застучала каблуками, убегая прочь.
– Поливать надо опилки, – чихнул Пустой, вытирая лезвие меча тряпицей. – Коркин, забери тесак – хорошая сталь, две рессоры на него пошли, точно тебе говорю. Чин! – Механик поднял голову, – Жду у машины. Я тороплюсь.
Зал напряженно молчал.

27

Чин оказался великаном. Только его огромные ноги и задняя часть, которой хватило бы, чтобы поддерживать даже тушу Фёкла, на уровне внушительного брюха сужались, превращаясь в туловище седого карлика. Но даже при таком несуразном телосложении охранники рядом с ним казались мальчишками.
– Есть приходится постоянно, – кивнул Чин, закидывая в рот очередной шарик хлеба. – Иначе я рискую однажды испражнить нижней частью верхнюю.
Коркин помогал Филе. Тот снимал с тяжелого пулемета, который весил, пожалуй, как два коркинских ружья, промасленную ткань и придирчиво осматривал составные части диковинного устройства. Два запасных магазина, напоминающих низкие, выщербленные с одной стороны бочонки, и корзинка с гранатами лежали туг же, на крыше вездехода.
– Получится, – наконец кивнул Филя Пустому, который передавал стражникам Чина одну за другой глинки. – Станок встанет за люком, крепить буду на три точки. Пулемет вращается во все стороны, стрелок может находиться с одной стороны, привод удобный, но будет торчать из люка по пояс.
– Ничего, – проворчал механик, – Наденем на голову ему котел. Или вот нынешний властитель за лишнюю глинку продаст нам каску одного из стражников.
– Непременно, – обрадовался Чин, – А уж за три глинки предоставлю и доспех для стрелка. Но не пробовал его – под клинок не подставлял.
– Снимать как? – поднял голову Пустой. – Аппарат вроде не слишком тяжелый?
– Вся тяжесть в станке, – кивнул Филя, – Но он легко отсоединяется. Муфты разъемные.
– Думаешь всю орду перебить? – прищурился Чин, – А то оставайся. Будешь у меня главным охранником. Орду можно перебить и здесь. К тому же, пока она до площади Доберется, проредится. Народ в Городе ушлый. Ну ты заметил.
– Не останусь, – мотнул головой Пустой, отдавая последнюю глинку. – Ты еще проводника обещал.
– Скоро будет, – кивнул Чин, – Мое слово твердо. Иначе бы не сидел здесь. Почему тебя Богл назвал Мот? Тебя на самом деле так зовут?
– Нет, – ответил Пустой, снимая со лба черную ленту, – Не знаю своего имени, но вряд ли. Я бы почувствовал. Хотя имя это я уже где‑то слышал. А вот кто такой Галаду, хотел бы знать.
– Плюнь, – махнул рукой Чин, – не забивай голову. Это как бы дух Мороси. Ну детей пугают: не будешь слушаться – за тобой Галаду придет. Но ни за кем никто не приходил. Галаду не приходил. У нас тут и без Галаду нечисти хватает. Беляки из‑за пленки пока не лезут, зато собачники из‑за льда выползают. Мало им дани на мосту – хотят и плату взять, и бесплатно пожрать. Да и прочая нечисть шебуршится: в развалинах, в увалах.
– Я заметил собачников, – кивнул Пустой, спрыгивая с машины. – В зале была парочка с псами на роже.
– Но они не на тебя охотятся вроде? – прищурился Чин. – Пока не на тебя. А там – кто его знает, как что обернется.
– Я ищу человека, на которого они охотятся, – заметил Пустой и поставил в машину принесенную Коббой флягу с водой.
– Ищешь – значит, найдешь, – пожал плечами Чин и неуклюже развернулся, – Ладно. Я, конечно, в твои сказки насчет базы светлых не поверил, но пытать не буду. До полудня еще час, в полдень проводник будет здесь. Каску и до‑ спех сейчас принесут. Если что, не поминай злым словом, я тебе все одно благодарен. О том, как ты Богла срубил, теперь легенды будут рассказывать, а я все своими глазами видел. Только чистый так сражаться не может. Богл до тебя за сотню лучших бойцов покрошил. Сдается мне, что и ты тоже переродок.
– Внутри – может быть, – пожал плечами Пустой.
– Ну‑ну, – вновь набил рот булочками Чин и в окружении охранников, четверо из которых тащили ящик с глинками, побрел к своему логову.
– Ну что делать‑то будем? – крикнул Филя, – На пулемет уйдет полчаса. Потом мы с Коркиным набьем магазины. Аппарат в порядке, но стрельнуть бы не помешало. Дальше что?
– Ждать, – отозвался Пустой. – Сколько у нас патронов на эту штуку?
– Тысяч пять, – прикинул Филя, – Половина с картечью. В магазин входит около тысячи. Ну и для Коркина ружья еще запас есть.
– Набивай картечью, – сказал Пустой. – Поможет тебе Рашпик. Кобба с Руком пусть посторожат машину, чтобы вам головами не крутить попусту. Я с Коркиным и Яркой пройдусь по площади. И Сишека возьму. Надо присмотреться к местному народцу, да, может, поспрашивать кое о чем. Да прикинь какую‑нибудь подставку, если придется пулемет без станка использовать. Ножки, что ли. Включи голову.
Коркин шел за Пустым с гордостью. Еще бы! Народ в рядах, через которые проходил механик, тут же почтительно замолкал, бродяги рассыпались в стороны, а цены на лотках мгновенно уменьшались. На плече у скорняка висело внушительное ружье, за руку его держала красавица Ярка, а позади пыхтел с тележкой Сишек, на которую Пустой бросал неуместные в летнее время теплые одеяла. По всему выходило, что хоть Коркин и не ровня Пустому, однако все одно и не слуга. А уж если вспомнить, что с левой стороны на поясе Коркина болтался, отстукивая колено, тесак Богла или Фёкла, то были все основания для того, чтобы задрать нос Да смотреть вокруг себя с важным прищуром.
– А ну‑ка, – обернулся к Коркину Пустой и, когда тот шагнул вперед, выпустив теплую ладошку Ярки, наклонился к его уху, – Скорняк, не позволяй глупости и важности сожрать твои мозги. Смотри вокруг, да не только затем, чтобы приглядывать за врагом. Хотя за нами следят двое собачников и с десяток переродков не отстают от нас, хоть и следуют двумя рядами правее. Посмотри на того же Сишека.
Коркин растерянно обернулся на старика, который толкал перед собой тележку, раздраженно сдвигая набок собственный тесак.
– Сишек опять едва стоит на ногах, – заметил Пустой, – но уверяю тебя, Коркин, что он видит все.
– У тебя голова болит, – вдруг прошептал Коркин, залившись от стыда краской.
– С чего ты взял, – напряг скулы механик.
– Зрачки расширены, – ответил скорняк. – И испарина на висках. И веки дрожат. Бабка моя целительницей была.
– У меня всегда болит голова, – шепотом отчеканил Пустой. – Сколько себя помню. Меньше, больше, но всегда болит. Вот, держи. – В ладони Коркина звякнули монеты. – У Ярки порты на коленях протерты. И куртка оборвана вся. Рубаха просвечивает на спине. Платка приличного или колпака нет. Да и белье бы не помешало: стирает каждый день по возможности и сырое на себя надевает. Я буду о ней беспокоиться или ты? Да и бусы бы ей пошли. И уши у нее проколоты. А сережек нет! Будь мужиком!
Если бы была возможность у Коркина сейчас, сию минуту провалиться сквозь землю прямо в царство страшного и неизвестного Галаду, он непременно бы это сделал. Но земля не разверзлась. По‑прежнему сзади сопел Сишек с тележкой, и Ярка тыкалась носом ему в плечо, и двое собачников с отсутствующим видом изучали ремни у кожевенника в паре десятков шагов, и какие‑то переродки перебирали товар через два ряда, и уставший, едва стоящий на ногах Пустой с расширенными зрачками одобрительно постукивал его по плечу и кивал на ближайший лоток, на котором была разложена одежда. «Скотина я, как есть скотина, – подумал про себя Коркин, – Куда смотрел? Ведь мог тому же Пустому продать ружье – все одно бы при Пустом и при ружье остался. А когда придет пора крышу над головой сооружать – тоже буду ждать окрика Пустого?»
– Вот, – хмуро бросил распахнувшему услужливые глаза пестряку Коркин. – Вот женщина. – Он подтащил за руку запунцовевшую Ярку. – Нужна куртка, платок, порты, рубаха, белье. Три белья. Полотенце или тряпица – лицо вытирать. И еще бусы, сережки, – скорняк покосился на вытаращившую глаза недотрогу, – серебряные. И носки из тонкой шерсти – три пары. И сапожки из мягкой кожи с хорошей подошвой. Зеркальце, гребешок. Все самое лучшее.
– Амулеты, талисманы? – изогнулся пестряк, тут же разослав тычками по рядам сыновей или служек.
– Нет, – поморщился Коркин, – Бисера давай. Ну чтобы от Мороси помогал. Или пусть одежда будет с бисером. И сладостей!
– Две минуты! – ринулся к тюкам торговец.
«Хватит ли денег?» – с тревогой стал мусолить монеты Коркин, но, когда Ярка до боли стиснула ему предплечье, решил – если не хватит, тут же подойдет к ухмыляющемуся Пустому, снимет с плеча и протянет ему ружье. Но денег хватило, и даже осталось.
Пустой, который стоял рядом и одобрительно кивал, глядя, как чуть ли не десяток торговцев прыгает вокруг скорняка, в итоге все‑таки разгладил лицо в улыбке и даже выудил, к разочарованию Сишека, со дна тележки глинку, которую и вручил пестряку. Ярка, у которой в руках оказался целый узел бесценного, на ее взгляд, добра, вдруг расплакалась. Коркин и сам уж едва сдерживал слезы, поэтому, пользуясь тем, что Пустой склонился над очередным лотком, на котором лежали всякие, на взгляд скорняка, вовсе никуда не пригодные железяки, отнял у Ярки узел, водрузил его на тележку к Сишеку и принялся крутить головой, приглядывая и за собачниками, и за переродками, и за всеми торговцами, что расхваливали свои товары поблизости.
И все‑таки неладное первым заметил механик. Он уже успел набросать в сумку, что висела у него на плече, разных железок, когда остановился, всматриваясь куда‑то поверх голов собачников, которые тут же растворились в толпе. Между лотками в сторону спутников двигались стражники. Их каски были видны издалека. С ними шел кто‑то столь же высокий, с накинутой на лицо тонкой тканью. Лоб его перетягивала алая лента.
– Ну вот тебе и раз, – раздраженно пробормотал Пустой, – Мне дадут нормально походить по торжищу? Кому я еще не угодил? Кто это? Для Хоны высоковата…
Коркин, решительно задвинув ойкнувшую Ярку за спину, начал снимать с пояса неудобный и тяжелый тесак. Охранники разошлись в стороны, лотки на два десятка шагов во все стороны почти мгновенно исчезли вместе с торговцами, и из‑за спины неизвестного, сжимавшего в руках два коротких, в локоть, клинка, высунулся старик – управляющий списками.
– Ну вот, – расплылся он в улыбке, – а вы говорили, что нет никого. Однако есть!
Все, что произошло потом, вряд ли заняло больше пяти секунд, но, если бы Коркин попытался описать все, что он увидел, жест за жестом, ему бы не хватило и десяти минут. Скорняк двинулся в сторону, сдвигая Ярку, чтобы не мешать Пустому ринуться в схватку, но схватка участия механика не потребовала. Мечи неизвестного лязгнули о тесак Сишека. Вечно пьяный седой бражник вдруг обратился в ловкого воина. Он выдернул из‑за пояса тесак мгновенно, изогнулся, пропуская один за другим два удара над головой, попытался ударить сам, а потом полетели искры, закружился смертельный танец, в котором Сишек хоть и играл не главную роль, но почти не уступал гибкому, быстрому и сильному противнику. В какой‑то миг Коркин, вытаращивший глаза, вовсе перестал разбирать, кто есть кто в позвякивающем клинками вихре, как вдруг все прекратилось. Вечно пьяный и неряшливый Сишек рухнул на камень, захлебываясь кровью. Только его предсмертный взгляд, устремленный на противника, не был пьяным. Это был взгляд воина, который погиб в честном бою. Вдруг оказавшиеся крепкими и сухими губы разомкнулись в последний раз, вымолвили короткое слово на неизвестном языке и сомкнулись навсегда. Морщинистое лицо старика разгладилось и обратилось в непривычно гладкое лицо светлого.
– Он сказал «дрянь»! – удивленно проговорил за спиной Коркина Пустой, – Он сказал – «дрянь» на языке светлых!
– А ты как думал?
«Ну, конечно! – подумал Коркин, глядя на незнакомку, – Это женщина! У нее женский голос! У нее стройная женская фигура! Это женщина!»
– Он же светлый, – Неизвестная быстро и ловко обыскала труп, вытащила что‑то у Сишека из‑за пазухи, выдернула из руки тесак.
– Держи, пригодится, – протянула тесак Ярке рукоятью вперед и перевела едва различимые сквозь тонкую ткань глаза на Пустого. – Йоши‑Ка. Светлый. Эмпат высшего уровня. Уж не знаю, механик, кто оставил след на твоей груди, а на моей груди отметку делал он.
– Ну все, – хмыкнул старик, – поединок закончен. Сейчас тут приберут. Схватка была что надо, но после Богла удивить меня уже трудно.
Охранники развернулись и двинулись обратно к логову Чина.
– Так это ты вызывала светлых? – понял Пустой, – Весь состав базы?
– Всех, кого видела, – Она шагнула вперед, подошла почти вплотную, одним жестом сдвинула в сторону и Коркина, и Ярку, почти уперлась высокой грудью в грудь механика. Остановилась, замерла, словно что‑то высматривала в Пустом с расстояния в две ладони или запах его запоминала. – Всех вызвала, кого запомнила. Ты чем‑то недоволен, механик?
– Сишек, даже если его звали Йоши‑Ка, и даже если он был светлым, однажды спас мне жизнь, – ответил Пустой.
– Когда‑то я думала примерно так же, – Она рассмеялась, – А теперь скажи мне, воин, ты ничего не чувствуешь?
– Чувствую, – Пустой явно был озадачен, – Впервые за последние годы моя голова не раскалывается от боли.
– У меня она перестала болеть, когда я убежала от светлых. – Незнакомка прекратила смеяться, – Здравствуй, механик. Я твой проводник. Зови меня Лентой.

28

– Да, это я, – сказала светловолосая и глазастая незнакомка, которую Пустой представил именем Лента, посмотрев на предъявленную картинку, затем сунула ее в сумку, висевшую на поясе, и с сожалением развела руками: – Но Тебя я не помню, механик. Тебя я вижу впервые.
– Там, на стене, я видел имена… – Пустой, который странно переменился после гибели Сишека, говорил непривычно медленно и негромко, – Кто эти люди?
– Светлые, – ответила Лента, – Не знаю, все ли, что присутствуют в Мороси либо поблизости, но все, кого я видела. А я видела шестерых. Теперь их осталось пять. Тех, кого я знаю. Но в принципе убить я хотела бы двоих. Или всех.
Она говорила о смерти легко. Ничто не дрогнуло в зеленоватых глазах.
– И ты убила Сишека, – продолжил Пустой.
– Его звали Йоши‑Ка, – покачала головой Лента, – Еще я хотела бы убить Нотту. Я сама додумалась назвать ее Нотта‑Ра, потому что она точно светлая. Когда я ее знала, ее звали просто Ноттой. Остальные… Остальных я бы убила, чтобы они не мешали убить Йоши‑Ка и Нотту. Все зависит от обстоятельств.
Она сверкнула глазами. Филя, которого Пустой одного оставил при разговоре с загадочной проводницей, судорожно сглотнул. У него никак не укладывалось в голове, что Сишек был светлым, что он только что сражался с этой девчонкой, на поиски которой Пустой и отправлялся в Морось. И что сражался вечно пьяный бражник так, что дал бы бой и самому Пустому. Но вот Сишека нет, Сишек оказался светлым, пьяным он никогда не был, потому что был приставлен к Пустому с какой‑то целью, отчего у Пустого постоянно болела голова, а Сишек казался из‑за того, что он делал, пьяным. Теперь голова у Пустого не болит, и зрачки у Пустого теперь обычные. И уже не кажется, что за его усмешкой раскинута бездна. Пустой говорит медленно и тихо и то и дело касается пальцами собственных висков, как будто не верит в окончание мучений. Как же Филя проглядел старика? Ведь он всегда знал, что Сишек непохож на лесовика. У него и глаза были как у Пустого. Как у светлых. И у этой девчонки глаза как у светлых. Они похожи с Пустым. Не так, как брат и сестра, но как люди… из одной деревни. Одного племени.
– С Сишеком ты поговорить не захотела, – понял Пустой.
– Сишек был очень опасен, – скривила губы Лента. – Йоши‑Ка был очень опасен. Если бы у него была хоть минута, он мог бы заставить человека убить самого себя.
– Но не тебя? – прищурился Пустой.
– На меня ему потребовалось бы больше времени, – усмехнулась Лента. – Он бы не успел.
– Ты не назвала еще одного имени, – напомнил Пустой. – Яни‑Ра.
– Я никогда не слышала этого имени, – пожала плечами Лента и махнула рукой куда‑то на запад, – На их базе ее не было. Или я ее не видела. Всех остальных я видела и помню.
– Получается, что светлых было семь? – задумался Пустой.
– Какая она, эта Яни‑Ра? – спросила Лента.
– Маленькая, стройная, – попробовал описать светлую Пустой. – Меньше ростом, чем Ярка, но жесткая. Властная, резкая, очень умная. Может быть, самая умная среди светлых. А внешне… Не красавица, но и не уродка. Обыкновенная.
– А остальные? – прищурилась Лента.
Она все время вглядывалась в лицо механика. Рассматривала его волосы, брови, глаза, нос, губы, следила взглядом за жестами. Смотрела так пристально, что механик даже слегка покраснел. Филя не верил своим глазам.
– Остальные? – пожал плечами Пустой, – Вери‑Ка немногим младше Сишека. Худой, остроносый, любвеобильный. Рени‑Ка – высокий, крепкий, чванливый, рыжий. Твили‑Ра – высокая, красивая, но очень тонкая и хрупкая. Капризная. Она числилась у светлых старшей, но заправляла там у них скорее все‑таки Яни‑Ра. Йози‑Ка – молодой, чернявый, слегка суетливый. Там, где была моя мастерская, за границей Мороси, светлые держали крохотную базу. Они Дежурили там посменно.
– Да, – задумалась Лента, – Я их всех помню. Всех, кроме Яни‑Ра. Когда я… была с ними, там заправлял Йоши‑Ка. Яни‑Ра я не видела. Но Нотта – не она. Нотта была высокой, но не хрупкой. Она была не просто красивой: она была совершенной. Я никогда не видела таких красавиц, как она.
– Но сразу скажу тебе, механик, я ее видела не здесь. Очень далеко отсюда. В других краях. Хотя повторюсь, у меня нет сомнений, что она светлая. Так что, может быть, светлых здесь все‑таки только шесть?
– Что это за края? – понизил голос Пустой.
– Зачем тебе знать? – наклонила голову Лента и стянула со светлых коротких волос платок.
– Я ищу собственное прошлое, – объяснил Пустой.
– Но в моем прошлом тебя нет, – усмехнулась Лента.
– Но откуда‑то у меня взялась твоя картинка? – сдвинул брови Пустой.
– Фотография, – поправила его Лента, – Тебе знакомо это слово?
– Фотография, – повторил Пустой, – Фото. Ты знаешь этот язык. Значит, у нас общее прошлое!
– Но в моем прошлом тебя нет! – резче повторила Лента.
– Подожди… – Пустой вновь потер виски, – Подожди. Помнишь, что ты сказала в самом начале? Ты сказала, что у тебя точно такая же отметина на груди, как у меня! Откуда ты знаешь о моей отметине?
– Я была у Бриши, когда она пыталась всколыхнуть твою муть, – призналась Лента. – Наблюдала за тобой. А потом ушла сюда. Старуха не смогла тебя разглядеть, значит, ты можешь оказаться не тем, кем кажешься, или не тем, кем считаешь себя сам. А отметина – это просто. У светлых есть такой прибор. Насколько я поняла, он делает экспресс‑анализ. Генетический код, другие параметры. Попутно стирает память. Может и убить. Тебя, как видишь, не убили. Значит, ты был зачем‑то нужен.
– Ты тоже была нужна? – прищурился Пустой.
– Может быть, – усмехнулась Лента, – А может быть, у них не поднялась рука убить ребенка. Это было уже очень давно, Пустой. Я прожила в Мороси половину жизни. И мой опыт говорит мне о том, что верить переродкам нужно с оглядкой.
– Я – переродок? – удивился Пустой.
– Человек не может так сражаться, – с ухмылкой покачала головой Лента. – Я видела твой бой. К тому же Бриша не разглядела тебя. И Сишека. Ты видел, чем с ним кончилось? Но против тебя у меня вряд ли будет много шансов.

‑ Она не разглядела и Рашпика с Коббой! – напомнил Пустой.
– Кобба – не человек, хотя это и не повод махнуть на него рукой, – хмыкнула Лента. – А Рашпик слишком толстый. Возможно, у них обоих полно грязи внутри. Ничего, мы с тобой разглядим обоих.
– Мы с тобой, – повторил Пустой, – Хорошие слова. И все‑таки рассказать о своем прошлом ты мне не хочешь?
– Сначала ты должен вспомнить свое, – покачала головой Лента, – А вдруг окажется, что ты убийца? Вдруг окажется, что ты должен убить меня? Вон эти мерзкие собачники переворачивают всю Морось, чтобы добраться до меня. И никого не волнует, что я убила негодяя, и убила его за дело!
– Я вижу, что и тебя это волнует не слишком сильно, – понял Пустой.
– Ты хотел, чтобы я жалела растоптанный кусок дерьма? – удивилась Лента.
– Я хотел бы, чтобы ты отвела меня к базе светлых, а может, и к Бирту, – твердо сказал Пустой, – Хотел бы, чтобы ты рассказала мне о своем прошлом или хотя бы помогла вернуть мне мое прошлое. Ведь ты как‑то свое вернула? Такая же отметка на груди, как у меня и у тебя, есть и у Коббы, но он свою получил больше тридцати лет назад! К нему память почти вернулась, но меня не устраивает столь долгое ожидание!
– А ты уверен, что твое прошлое стоит того, чтобы его возвращать? – прищурилась Лента.
– А если оно поможет мне вернуться туда, где остались Родные мне люди? – спросил Пустой.
– Родные люди, – как эхо пробормотала Лента. – Если они еще остались. А ты не думал, что легче не знать о своих Родных, чем знать и не иметь возможности вернуться к ним?
– Кто тебе сказал об этом? – напрягся Пустой.
– Йоши‑Ка, – ответила Лента. – Еще до того, как он лишил меня памяти. У них было слишком много хлопот со мной. Но мне удалось бежать. Меня очень трудно остановить.
– Всякая дорога может быть пройдена в обе стороны, – упрямо заметил Пустой. – Если можно попасть сюда, значит, можно и выбраться отсюда.
– А дорога от рождения к смерти? – усмехнулась Лента. – Она тоже в две стороны?
Пустой перевел взгляд на Филю. Мальчишка закрыл рот, постарался сделать умное лицо и развел руками. Действительно, от смерти к рождению еще никто не возвращался.
– Ты поможешь мне? – опять спросил Пустой.
– Вспомнить или добраться до места назначения? – спросила Лента.
– И вспомнить, и добраться.
– Хорошо, – Она задумалась на мгновение, – До базы добраться сложно, но можно. Хотя я давно там не была. Пленки меняются, то, что вчера казалось забавой, сегодня может быть забавой смертельной. Но за шестой пленкой твоя машина не поедет. Там не работает никакая электроника. Там вообще странные места.
– Мы пойдем пешком, – решил Пустой, – Скажу светлым, что они дали невыполнимое задание. Пусть забирают свою машину сами.
– До шестой пленки еще надо добраться, – задумалась Лента. – Потом ее надо преодолеть. Да и дальше… Но до базы я тебя доведу. А вот до Бирту… Туда никто не ходит. Точнее, туда почти никто не ходит. Есть один проводник. Но вот согласится ли он? Я познакомилась с ним, когда убегала с базы и случайно забрела в самую глубь Мороси. Там и вспомнила все. На девятой пленке. Не хотела бы я попасть в нее еще раз. А вот тебе, похоже, девятой пленки не избежать, если ты хочешь все вспомнить.
– Хорошо, – кивнул Пустой, – Ты ведешь меня к базе светлых, а потом к тому проводнику. Там я с тобой и рассчитаюсь.
– К проводнику отведу. – Лента задумалась, – Но я не уверена, что он отведет тебя к Бирту. Он не любит ходить туда попусту. Он не всякого поведет туда, если вообще сможет отвести. Меня он вести туда отказался. Да и, как он сказал, не каждый может пройти девятую пленку.
– Значит, я упрусь в нее лбом! – повысил голос Пустой.

– А вот это мне нравится, – усмехнулась Лента, – Голову нужно подключать к каждому делу. Может быть, и проводнику это понравится. Признаюсь, не согласилась бы на предложение Чина, если бы не видела, как ты сражался с людоедами. Ты первый, кто показался мне… равным.
– Ты скромная девушка, – кивнул Пустой. – И явно тоже относишь себя к переродкам. К тому же красавица, в отличие от подруги того же Богла. То что надо на трудном пути. Хоть глаза будут отдыхать. Но имей в виду, что в моем отряде я полностью доверяю только вот этому парню, Коркину да ящеру Коркина. Ну, может быть, еще и Ярке. И хотел бы доверять тебе.
– А я не доверяю никому, – жестко отрезала Лента.
– Пока никому! – поднял палец Пустой, – Ладно. Сейчас уже отправляемся. Прежде чем позову спутников, подскажи мне вот что. На базе светлых возле моей мастерской я нашел… фотографию. Я не знаю, кто на ней изображен, я не помню этого человека, но что‑то мне говорит, что он, этот человек, очень дорог мне. Был дорог. Когда‑то был дорог, хотя дорог с какой‑то болью. Вот, посмотри.
Пустой протянул Ленте картинку красавицы. Девчонка смотрела на нее с минуту. Смотрела, напрягая скулы и щуря глаза. А потом подняла взгляд и с улыбкой, которая ей далась нелегко, сказала:
– Это и есть Нотта, механик. Кстати, Нотта – на языке светлых ничто, никто, обманка, мираж, шутка, розыгрыш.
– Это слово я как раз знаю, – задумался Пустой.

29

Отряд двинулся на запад через час после полудня. В машине стояла напряженная тишина, хотя подавленным выглядел только Рашпик. Еще за обедом, выслушав, что рассказал Коркин о схватке посреди рыночной площади, он почесал затылок и, подергав цевье дробовика, недовольно заявил, что, если завтра кто‑то скажет, что он не обыкновенный лесовик Рашпик, а какой‑нибудь Рашпик‑Ка, и бросится на него с мечом, оправдаться будет очень затруднительно.
– Однако Сишек и в самом деле был себе на уме, – процедил Кобба, который, как обычно, пристроился в тенечке и прикрыл глаза. – Я, конечно, раньше его не знал, но всю неделю он казался пьяным, а вот перегаром от него не пахло. Во фляжке старик хранил воду. Филя с ног сбился – все искал, где старик заправляется. Да и рожей Сишек на лесовика не был похож. Если бы не морщины… Глазастым был Сишек, как светлый. И старость его была не то что напускной, но какой‑то странной. Вспомни, как он прыгнул к пульту, чтобы открыть стекло? Как мальчик подскочил. Нет, с Сишеком и в самом деле было нечисто. Да и кто ему мешал признаться во всем у того списка? Или вернулся бы в вездеход, заперся и сидел бы, как мышь в бочке с клубнями.
– Чего ж он тогда не растаял, если он был светлым? – скривился Рашпик. – Или мне тогда почудилось на крыше, что светлые могут таять?
– Не растаял – значит, не смог, – пожал плечами Кобба, – Пустой вон тоже глазищами на светлого похож, однако не растаял до сих пор. Да и эта новая… проводница… точно на вид из светлых. Ну разобралась она с Сишеком. Однако все сделала, как я понял, по местным законам.
– Хотел бы я сражаться так, как Сишек, когда мне будет лет шестьдесят, – вздохнул Коркин и посмотрел на машину, в которой уединились Пустой, Филя и новая проводница. – Впрочем, я и теперь, как оказалось, в этом деле и мизинца Сишекова не стою.
– Ты проживи еще до шестидесяти, – проворчал Рашпик, а Ярка, которая в новых нарядах смотрелась богатой невестой на выданье, тут же вцепилась в рукав скорняка и зашипела на Рашпика, как водяная крыса.
– Свадьбу вам надо сыграть, – заметил Рашпик и на всякий случай отсел подальше от шипящей недотроги.
Разговор прервался сам собой, каждый задумался о своем, да и было о чем подумать. Тот же Пустой сразу, едва привел проводницу, сказал, что дальше будет трудно и более удобного случая оставить отряд не случится. Если кто слаб, лучше отстать сейчас.
– Подумайте, – повторил он, – Здесь можно жить. Кто останется, дам две сотни монет, на первое время хватит. А вот что будет дальше на нашем пути, не знаю.
– На меня смотрел! – разволновался Рашпик, когда Пустой скрылся с собеседниками в машине, – Точно на меня. Я бы остался, да вот только как теперь останешься? Да тут последний малец уже нас в лицо запомнил. А теперь представь себе, что орда покусала‑таки окраинные кварталы. Кто будет виноват? Орда? Нет, те, из‑за кого она сюда пришла. А пришла она сюда из‑за механика и его дружков. Значит, Рашпик, конец прогулки. А собачники? Вон они крутятся. Девку эту ищут? Как же. Распознали, что мы их дружков у дома Вотека положили. Кто виноват? Механик и его дружки. Опять же конец прогулки. Смотрим дальше. Бабу без лица видели? Видели. Думаете, она другого переродка себе не найдет? Такого, может, и не найдет, да мне и другого хватит, вроде Хереста. И вот скажет она своему новому дружку: обидел меня тут один механик, но сам куда‑то сдернул, а оставил после себя толстяка Рашпика. Давай‑ка, дорогой, сделаем из него похлебку.
– И конец прогулки, – заключил Кобба, почесывая шею Руку.
– И как я останусь? – скорчил гримасу Рашпик.
«А я?» – подумал Коркин. Скорняку как раз показалось, что Пустой смотрел на него. На него и на Ярку. Еще бы, разве не обуза нерасторопный скорняк, да еще с девкой? Но остаться он не мог. Не потому что не хотелось найти уголок, где ничего и никого не будет, кроме Ярки. Нет. Просто не мог. Не мог – и все. Так же, как не мог бы перестать дышать, как бы Пустой ни настаивал. Об этом он и думал, косясь на заполненную народом площадь, а потом уже в машине, которая вскоре плавно тронулась с места, поглядывая на Ленту. Красавица‑проводница заняла место за спиной Пустого с таким видом, словно сидела там уже неделю. Да еще и с прищуром окинула весь его отряд. На Рашпика посмотрела, как на запас мяса на случай голода, на Коббу – как на пугало потешное, на Ярку – как на девчонку сопливую, на Коркина и на Филю вовсе внимания не обратила. На Рука цыкнула, да так, что сначала ящер от неожиданности уши растопырил и на хвост сел, а потом зубы показал да засвистел возмущенно, зацокал. Да и было чего цокать – мало того что девка на скандал каждым взглядом напрашивалась: она сразу себя как хозяйка повела. Осмотрела внимательно пульт, поспрашивала у Пустого – где и что, высунула голову из верхнего люка, потрогала пулемет, проверила привод от спускового механизма на станок, поинтересовалась, как ставить на одиночные выстрелы, как очереди выставлять. Мало того, она же и в нижний люк залезла‑вылезла, сунула под сиденье свой мешок, который больше напоминал объемный жилет, открыла‑закрыла заднюю дверь, о чем‑то поговорила с Филей и в конце всего, к возмущению Ярки, попросила ружье скорняка. Коркин посмотрел на Пустого, дождался кивка, отдал непоседе свою драгоценность. Лента заглянула в дуло, передернула затвор, сняла магазин, приложила к плечу устройство целиком и удовлетворенно хмыкнула:
– Давно не видела бронебойного аппаратика в таком хорошем состоянии! Отлично, ремонт недавно, правда, имелся, но в целом – отлично. Дашь пострелять?
Коркин от неожиданности промычал что‑то неопределенное, Ярка у него за плечом опять зашипела, но Лента тут же подмигнула скорняку, сунула руку в поясную сумку, выдернула оттуда круглую жестяную банку, открыла, вытащила тонкими пальцами прозрачный желтоватый шарик и мгновенно отправила его в рот готовой разразиться проклятиями Ярки.
– Попробуй, вкусно. И не шипи. Хороший у тебя мужичок, таких поискать – не найдешь, держи его крепче, не выпускай.
Надо ли говорить, что после этого Ярка опять до синяка плечо Коркину намяла, так крепко держала, хорошо еще, не шипела больше, а причмокивала только – видно, и вправду вкусным тот шарик оказался.
– Куда едем‑то? – не выдержал Рашпик, когда машина покинула площадь и поползла по узкой улочке между выгоревшими, с провалившимися крышами, домами.
– Прямо, потом направо, потом еще раз направо, потом налево, опять налево, а там опять прямо, пока не упремся, а упремся – развернемся, – тут же отчеканила Лента. – У каждого своя задача, парень. У тебя какая?
Рашпик постарался что‑то ответить, но не нашелся что сказать и только надул щеки.
– Тогда жди приказов и копи силы, – улыбнулась Лента, походя подмигнула Коркину, тут же показав язык оторопевшей Ярке, и вновь уставилась в лобовое стекло.
– До моста отсюда примерно миль двадцать, – прикинул Пустой. – Из них десяток вдоль увалов…
– На мост не пойдем, – покачала головой Лента. – Песьи головы и раньше не были добры, а теперь и вовсе прохода не дадут. Я так поняла, что вы им тоже насолили?
– Было дело, – кивнул Пустой, – пришлось спасать старика Вотека.
– Значит, проблема с собачниками у нас одна и та же, – процедила сквозь зубы проводница. – А мост они крепко держат, хотя там пленка самая тонкая. Ладно, мы через речку пойдем. Заодно и от орды избавимся: она по шуге за нами не двинется.
– По какой еще шуте? – вытаращил глаза Филя.
– Лед сейчас такой на реке, – объяснила Лента. – Пленка ледяная, начиная с моста, на десяток миль реку по струе режет. Переправу через мост держат песьи головы, или собачники – называй как хочешь. Но пятью милями южнее есть другая переправа. Брод. Противоположный берег обрывистый, но в одном месте можно переправиться – ложбина имеется с той стороны, речка мелкая, хотя и разбегается широко. Зимой и летом ее собачники тоже держат, а по весне и по осени бросают. Небольшой дозор оставляют. Шуга идет по реке, рыхлый лед. Ни лошадь не пройдет, ни лодка. А ваша машинка должна.
– А что за ледяная пленка? – насторожился Рашпик.
– Увидишь, – усмехнулась Лента, – но не бойся, в ней Редко замерзают. Если только от страха. Или от дури.
– Последнее настораживает больше всего, – скорчил гримасу толстяк.
– Подожди, – заволновался Филя. – Но если перед мостом река поперек пленкой режется, как же она течет‑то? Промерзать же должна!
– Поверху и промерзает, – кивнула Лента. – А ниже течет. Кто знает, может быть, ни одна пленка сильно глубоко в плоть Разгона не уходит? Ты хоть под одну пленку закапывался? Не думай, отчего дождь идет, малец, укрывайся. А теперь немного хитрости.
Лента на ходу открыла нижний люк, присела рядом, наклонилась и выдернула из‑под днища пластиковую бутыль.
– Это еще что? – возмутился Филя.
– Маслице, – подмигнула мальчишке Лента, – Капающее на дорожку. Обычное машинное маслице.
– Да с нашего вездехода ни капли! – возмутился Филя.
– Ну, во‑первых, и вездеход не ваш… – Лента забила в емкость пробку, бросила ее под сиденье. – А во‑вторых, а ну‑ка, механик, возьми здесь направо.
Пустой повернул руль, и вездеход, дробя в пыль известковую крошку, свернул за полуразрушенное здание.
– Еще раз направо, – скомандовала Лента и, проведя машину по узкому, засыпанному мусором переулку, загнала ее в пыльный двор.
– Вот тут нам придется немного обождать, – прошептала проводница, глядя в полуобрушенный оконный проем.
– Почему так безлюдно в этой части города? – спросил Пустой. – Сколько мы проехали от площади? Пару миль? И уже никого! Я слышал, что тут должны жить переродки.
– Живут, – кивнула Лента, открывая верхний люк и тщательно наводя пулемет на оконный проем, – Только ближе к дороге, а мы взяли к увалам. Тут пустынно: ночами с увалов всякая мерзость лезет, даже до площади добирается, ночами и в хозяйстве Чина безлюдно. А здесь даже теперь дряни хватает.
– Охотиться будем? – понял Пустой.
– Убивать, – жестко ответила Лента, окинула взглядом отряд и, мило улыбнувшись, добавила: – Или мы их, или они нас.
Преследователи появились через минут пять. Сначала Коркин расслышал стук копыт нескольких лошаденок, а потом разглядел трех всадников. В двоих из них скорняк тут же узнал собачников, что следили за Пустым на площади, третьим оказался переродок. Он был выше своих спутников на голову, хотя размерами собственной головы похвастаться не мог – вряд ли она была больше головы младенца.
– Спелись, – зло прошипела Лента и, когда всадники остановились, чтобы рассмотреть обрыв следа, повернула рукоять спускового механизма.
Коркин с гримасой зажал уши и не сразу разглядел, что произошло на дороге. Оказалось, что очередь не только снесла сразу трех всадников, но и раздробила, обрушив, часть стены. В клубах пыли билась, хрипя, одна из лошадей.
– Ну‑ка, – выхватила из рук Коркина ружье Лента. Выскочила на крышу вездехода и одним выстрелом оборвала страдания животного.
– Своей стрелялки, значит, нет? – прищурился Кобба, когда вездеход начал выбираться обратно в переулок.
– Есть кое‑что, – улыбнулась Лента, – но зарядов мало. Да и клинками обхожусь, – проводница подняла рубаху и показала на тонкой талии сразу три клинка, два из которых недавно испробовали плоти Сишека, – мне бояться пули не приходится.
– А что так? – поднял брови отшельник.
– Живой приказано брать, – показала ослепительно‑белые зубы проводница, – Но на тебя это дело не распространяется. Не надейся.
– Послушай, – бросил через плечо Пустой, когда вездеход вновь покатил по улицам пустынного города. – Давай договоримся: ты – проводник, я – старший. Ты – ведешь нас, я – отвечаю за передвижение. Неприятели у нас, судя по всему, общие, но, прежде чем проводить какие‑то схватки, будь добра, посоветуйся со мной.
– Обязательно, – прошелестела Лента, наклонившись к самому уху Пустого, едва не коснувшись его губами. – Если будет время на совещания.
– Ты это, – буркнул Рашпик, нервно смахивая пот с толстой шеи. – Я, конечно, вижу, что ты девка справная, где‑то даже красавица, под стать тем же светлым. Так и тот собачник, которого ты прибила, судя по всему, тоже был в порядке. Смотри, сколько под его папенькой народу ходит.
Все на лошадях, с ружьями, да и мост, если я правильно понял, под ними. Чего ты с сынком‑то его не поделила? У нас в Поселке, если бабу мужик в прилесок потащил, она скорее для вида орет, а сама прикидывает – что у него за дом, да тяжел ли кошель. Так что орет, а сама‑то радуется. Чаще всего радуется.
– И много ли в твоем Поселке счастливых баб? – изогнулась, как дикая кошка, Лента. – Сейчас угадаю. Ни одной не осталось. Хотя нет, вот Ярка, насколько я поняла, пока в порядке, и то без надрыва‑то не обошлось. Так и ее Коркин в прилесок не таскал. Вот что я тебе скажу, Рашпик. Если бы ту же Ярку потащил в лес тот самый собачник, она бы померла на полпути. Да и ты бы помер, не дай Морось тебе столкнуться с его папашей с глазу на глаз. А я вот жива пока. Сберегаюсь.
– Это для кого же? – хмыкнул Кобба.
– Там видно будет, – стиснула зубы Лента. – Да хоть для механика! Что, не пара?
Филя закашлялся, а Пустой удивленно оглянулся и только повел головой.
– Болтаешь много, – заметил негромко.
– Это пройдет, механик, – прошептала проводница. – А зарублю твою красавицу – вовсе замолчу. Очень ты меня ее картинкой обрадовал, очень.

30

Лента и в самом деле замолчала. Или успокоилась, или заставила себя успокоиться. Филя то и дело оглядывался на нее и постепенно разглядел и свежую царапину на щеке, и явно вдоль этой же царапины срезанную прядь над левым ухом, и четыре свежих надреза на рукавах куртки, и одну полу той же куртки, рассеченную на ладонь. – Нет, непросто сдался Сишек светловолосой девчонке, мог и сам с ней поквитаться, и был близок к тому, очень близок. Да и до Сишека доставалось проводнице – не просто так у нее жизнь в Мороси сложилась. Тонкий белесый шрам вился от скулы к виску, бровь была когда‑то рассечена, краешек нижней губы соскакивал в уголке рта вниз на волос. Хоть и плохонькая картинка была в руках у Пустого, а не было на ней этих отметин, не было. Эх, жаль, не видел Филя, как рубилась с Сишеком девчонка, – неужели правду сказал Коркин: что ни старик, ни эта проводница ни в чем не уступили бы Пустому – ни в скорости, ни в гибкости, ни в умении? Впрочем, чего бы понимал в этом деле скорняк! Пустого бы расспросить, да только что‑то Пустой не только Ленту оборвал, но и сам в того самого Пустого обратился, что за весь день и пару слов не всегда проговаривал, а когда говорил, казалось, что сквозь зубы слова цедит. Теперь он, правда, явно не от боли замолчал, а словно обдумывать что‑то начал. И глаза у него стали нормальные, а не как раньше – черные и страшные. Неужто и в самом деле страдал механик от головной боли, а со смертью Сишека боль от Пустого отступила? Выходит, это Сишек голову Пустому морочил? Зачем? Чтобы Пустой не вспомнил ничего? Так вот же, нет уже Сишека, а Пустой так ничего и не вспомнил… Или вспоминает как раз теперь? В то же время выходит, что Лента тоже была пустой, да наполнилась. Получается, что и Пустому дорога к той самой девятой пленке? К девятой. А впереди – пятая, ледяная. За ней еще есть шестая, и седьмая, и восьмая. Причем после шестой, как говорит Лента, машина откажет. Пешком придется идти? И кто же потащит пулемет? Или не придется его тащить, если патроны до того кончатся? А может, отсыпать все патроны Коркину? У его ж стрелялки с пулеметом один калибр!
«Не смотри», – напрягла скулы и поводила перед носом мальчишки прямым пальцем Лента. Филя поспешил отвернуться: и то сказать – на дорогу надо смотреть, на дома, что пустыми окнами на заброшенную улицу пялятся, а то уставился на девчонку. Да и было бы на что смотреть! Ну красивая, но уж больно строгая – нет той нежности, что в Ярке наружу чуть ли не ростками весенними раскрывается, нет того совершенства, что с картинки с той самой Ноттой в глаза бьет, нет очарования Твили‑Ра, сменщицы Яни‑Ра, что всякий раз едва не сбивало с ног Филю. Специально ведь бегал к базе, чтобы хоть одним глазом взглянуть на ту светлую. Нет в ней и того, что было в племяннице ткача, – трепета и дрожи. Или есть? Отчего же он не может оторвать глаз от этой светловолосой? На Ярку с удовольствием поглядывал, а на Ленту смотрит потому, что не смотреть не может. Вот отвернулся, а голова сама обратно просится. Да и Пустой за руль держится, а сам глаза скашивает, в зеркало смотрит. Вот бы здесь племянница ткача оказалась…
Филя проглотил так некстати навернувшиеся слезы, яростно почесал нос, обернулся, как бы оглядывая отсек, вновь быстро посмотрел на Ленту и тут же понял – она нашлась. Не просто Пустой искал неизвестную с картинки, которую обнаружил в собственном мешке, но и девчонка с этой картинки много лет чувствовала себя потерянной, и вот она нашлась. И облегчение, накрывшее ее, послужило и причиной внезапного приступа болтовни, и испарины на висках, и подрагивающей нижней губы, и блеска в глазах.
– Сбавь обороты, – глухо выговорила Лента Пустому, – Чуть потише здесь. Самое опасное место, а до трассы близко. Тут переродки нападают сверху.
– Так закрыться, и все? – не понял Коркин.
– Не получится, – Она уже лезла на крышу. – И шуметь нельзя тут: дозоры собачников могут быть недалеко. Обозы сюда не суются, а которые суются, пропадают. И с машинами у переродков тут все отработано. Льют всякую дрянь на стекла. Ничего, прорвемся. Вот дальше будет трудней. Механик, держись чуть правее.
Справа здания были разрушены почти до основания. Только сотни через две шагов опять поднимались развалины в два, три этажа, а слева стояли серые мрачные гиганты, в которых и окна‑то начинались не ниже, чем была крыша у мастерской Пустого, да и сами эти здания напоминали огромные мастерские.
– Скорее всего, какие‑то заводы на окраине города, – заметил Пустой. – Я бы там полазил.
– Ну вот, – донесся с крыши голое Ленты, затем сверкнула или бесшумная молния, или луч ослепительного света, и в трех десятках шагов с высоты рухнуло и с тихим воем забилось отвратительное существо, напоминающее огромного паука с человеческой головой и множеством рук, ног и каких‑то отростков. На камне расплескалась лужа отвратительно пахнущей жидкости, – Как запашок? – раздался сверху голос Ленты, – Это не дерьмо, но удовольствия от него не больше. Отмыться можно только горячей водой, но эта дрянь разъедает кожу. А вот и еще!
Следующая вспышка света повергла с высоты другого подобного переродка, разве только конечностей у него было меньше, но луч рассек пузырь с жидкостью еще в проеме окна, и она пролилась на всю высоту стены, вовсе накатив на отряд невыносимым запахом тлена и кислоты.
– И оружия не понадобится, – принялся чихать и плеваться Рашпик, – Дал понюхать – и жди, когда противник упадет. А сами‑то, наверное, еще удовольствие от этого запаха получают?
– Пока все, – сползла внутрь Лента, когда еще трое паукообразных слетели вниз, а здание слева закончилось, сменившись чередой стальных ферм, на которых висели обрывки провода и куски труб. – Ну и славно, все одно только два заряда осталось.
– Как подзаряжаешь? – спросил Пустой.
– Электричеством, – Она спрятала за пазуху странный аппарат, напоминающий челнок с приделанной с одной стороны рукоятью, – Но с электричеством даже в городе проблемы – генераторов мало, так что Лот сделал мне адаптер. Пять‑шесть часов в костре – и пару зарядов верну.
– Поможем с электричеством, – усмехнулся Пустой. – Хотя бы до шестой пленки. Кто такой Лот?
– После, – Она склонилась над плечом механика, – И зарядка после, и Лот. Это тот самый проводник. Странный. Вроде тебя. Сейчас бери вправо.
– Там же забор? – не понял Пустой.
Справа развалины сменились затянутыми бурьяном холмами, которые окружала серая ограда.
– Ударь не сильно – одна видимость, а не забор, – проредила Лента и усмехнулась, когда Филя уперся руками в панель приборов, – Не бойся, малец, я видела, как этот забор всадник прошибал, и лошадка бежала как ни в чем не бывало.
Филя не успел обидеться на «мальца», как сложенный из известняка заборчик рухнул, и вездеход покатил по ложбине между холмами, подминая высокий прошлогодний бурьян.
– Что за бугры в городе? – удивился Коркин.
– Песок, – объяснила Лента, – Тут река уже близко, на реке когда‑то стояла драга, намывала песок. Песок грузился на баржу и ссыпался здесь. Продавали его, наверное. А теперь он уж бурьяном давно порос. Ничего, скоро минуем. Вон, уже пленку видно.
Филя тут же приник к стеклу, но, кроме сизых очертаний увалов в просвете, как сказал Коркин, бугров, ничего не разглядел.
– Пятая пленка белая, – объяснила Лента. – С небом сейчас сливается. А вот ближе к вечеру, когда солнце к горизонту пойдет, зрелище что надо. Искрится, словно драгоценными камнями выделана.
– Люди! – вдруг заорал Коркин.
В проплешине бурьяна ложбину переползали переродки. До пояса они были обычными людьми, разве только кожа их имела землистый оттенок, но ниже пояса их туловища обращались в сочлененные хвосты с иглами на конце. Двое были в рост человека, остальные, не менее десятка, казались их крошечными подобиями. Пустой заложил руль вправо, взрывая бурьян и поднимая столбы белого песка, обогнул процессию по склону.
– Пожалел, – с интересом посмотрела на Пустого Лента. – А они бы тебя не пожалели, забреди ты сюда ночью. Один ударом таким хвостиком – и…
– Конец прогулки, – усмехнулся Кобба в сторону побледневшего Рашпика.
– Поэтому отсюда собачники не будут нас ждать? – спросил Пустой.
– И поэтому тоже, – кивнула Лента. – Тут и другой мерзости достаточно – не только с увалов она приходит, ночью я бы и на гусеничном ходу сюда не решилась соваться, но днем можно.
– Стреляют, что ли? – усмехнулся, бодрясь, Рашпик.
– По‑разному, – коротко бросила Лента и вновь наклонилась к самому уху Пустого, – Дорогу к мосту нам по‑любому миновать надо, но с города на нее выходят три улицы. и все три выезда теперь перекрыты. Не суть важно кем: ордынцами, собачниками или переродками от Хоны, но один путь есть, который точно не перекрыт.
– И мы им теперь движемся, – понял Пустой.
– Угадал, – кивнула Лента. – Но есть одна сложность: стрелять нельзя. Хочется, но нельзя. Проехать придется через самое логово собачников. Я сяду на броне, меня тут всякий узнает, но стрелять не будем. До времени. Я скажу, как можно. Если поторопимся, ничто не спасет. Собачники ради своего главаря и под колеса прыгнут. Вместе с лошадьми. Завязнем.
– Так любят своего вожака? – удивился Пустой.
– Боятся, – рассмеялась Лента. – Ведь он слуга Галаду.
– Галаду? – оживился Пустой.
– Потом об этом, – нахмурилась Лента. – Сейчас выходи на ту эстакаду, затем бери влево. Дорога будет расходиться в три стороны. Наша – средняя. Идем вдоль холмов к мосту, но перед мостом рули правее к воде, под мост. Там бетонка от старой развязки, шатры собачников, в том числе и шатер главного. Нам, конечно, мимо. Вдоль реки. Вот как шатры минуем, так можно будет и пострелять, но не раньше. Да и детишки там все‑таки. А теперь, Ярка, закрой глаза Коркину, мне раздеться придется. Жмурься, народ.
– Это еще зачем? – проглотил слюну Филя.
– Пес велел мерзкую девку доставлять под его очи в голом виде, но не поротую и не увечную: сам хочет насладиться, – процедила Лента, расстегивая куртку. – Ты, механик, не гони между шатрами – притопишь, когда я скажу. И на Дорогу смотри, нечего в зеркало пялиться.
Город остался позади почти мгновенно. Кажется, только что Пустой вел машину среди скопления огромных железных кривых башен, которые механик назвал стрелами кранов, и вот уже разбитая дорога поползла через заросшее бурьяном поле, и увалы стали подниматься на горизонте с каждой милей. Вот и пятая пленка засверкала искрами льда, да так, что смотреть на нее было больно, а там уж и показалась впереди высокая насыпь, которую продолжал уходящий в сверкающую стену огромный мост.
– Тут река выкатывает с запада, режет пополам увалы и дальше уже катит к югу, пока к Мокрени не повернет, – донесся до Фили голос Ленты, которая сидела на крыше машины, свесив голые ноги в люк. – Филя, подай платок, что ли: сидеть невозможно, крыша раскалилась.
Мальчишка вновь судорожно сглотнул, вытащил из‑под зацокавшего ящера платок, сунул его в люк, вернулся на место и начал крутить головой, чтобы разглядеть засаду или еще что, но перед глазами неотступно стояла обнаженная проводница. И хотел отвернуться, когда раздевалась девчонка, да не смог. Шея одеревенела. Другое дело, что она и сама губы стиснула – окаменела будто. Одежда ее так и осталась лежать посредине отсека. Рук тут же встал, оторвался от ног Коббы, перебрался к вещам Ленты и накрыл их шеей, уши прижал и на всякий случай предостерегающе засвистел.
– Справа впереди дозор! – вернул Филю из мира грез Коркин.
Собачники стояли у шатра, вскинув к плечам ружья. Тут же паслись три лошади. На ржавой бочке лежала сухая трава. Один из песьих голов стоял с факелом. Пустой, скрипнув зубами, снизил скорость. Вот до дозора осталось две сотни шагов, полторы, сотня, как вдруг воины разом опустили ружья и заорали, подпрыгивая с поднятыми руками.
– Каждый день, пока меня не поймают, Пес убивает одного из своих воинов, – процедила сверху Лента, когда дозор остался позади. – А теперь, если нам повезет, этих молодцов обезглавят первыми.
– А ты бы спряталась подальше да и ждала бы, пока этот Пес всех своих воинов не положит! – посоветовал Кобба.
– Надолго не спрячешься, – ответила Лента, – Морось в границах. Рано или поздно все одно придется с ним разбираться.
– Лучше поздно, – нервно заметил Рашпик, косясь на стройные икры Ленты, – В связи с тем, что жизнь состоит из неприятностей, лучше опаздывать на раздачу. Или вовсе не приходить.
– Механик, – подала голос сверху Лента, – через полмили уходи вправо. А на мосту‑то нас, похоже, ждал бы очень горячий прием.
Филя приложил к глазам бинокль. Мост и дорога к нему были заполнены народом. Всадники перемещались взад и вперед, горели костры, тянулась вдоль ограждений колючая проволока.
– Ордынцы на мосту, – проговорил Филя и перевел бинокль вниз.
У дороги, которая уходила под мост, стояли не просто шатры, а целый палаточный городок. Народ среди шатров копошился, как муравьи на трухлявом пне, а уже дальше, правее, берег обрывался, и откуда‑то из‑за покрытого инеем гранитного холма вставала искрящаяся белая пленка до неба, и из‑под нее, бурля, вырывалась ледяная каша.
– Давай, механик, – только и сказала Лента.
Вездеход свернул вправо, шатры становились все ближе, Пустой снизил скорость, и Филя вдруг почувствовал, что все, что бы ни сделала Лента с Сишеком, она сделала правильно, потому что сейчас сидела абсолютно беззащитная наверху машины, в то время как те, кого она была призвана опекать, прятались под ее броней. И Пустому это не нравилось тоже – зубами он, конечно, не скрипел, но лицом вполне мог сойти за беляка.
– Смотрите, – процедила проводница, – Как увидите черный шатер, смотрите. Должен выйти. И не спрашивайте меня больше, почему я убила сына Пса. Хотя надо сказать, что до папы ему было далеко.
Машину заметили за милю, но уже за четверть мили собачники разглядели наездницу на ее крыше, и народ высыпал к дороге. Это были и мужчины, и женщины, и старики, и дети. У каждого на щеках синел неровными линиями выведенный силуэт собачьей головы. Явных переродков среди них не было, но глаза горели одновременно и ненавистью, и радостью у всех. Пустой еще снизил скорость, и дети тут же начали забираться на броню, повисали на скобах и плевали, плевали, плевали в Ленту, забрызгивая слюной стекла. Машину накрыла тень моста, слева показались столбы, на которых висели изуродованные человеческие тела, а справа открылся черный шатер. Возле него в окружении стражи высилась фигура странного существа. Филя хотел было приложить к глазам бинокль, чтобы разглядеть, чем, кроме гигантского роста, выделяется оно среди широкоплечих собачников. Как вдруг, чувствуя, как шевелятся волосы, понял. У него была собачья голова.
– Боже, прости мне мои проступки! – захрипел Рашпик.
– Подожди, – крикнула сверху Лента. – Сейчас. А теперь во всю прыть!
Она скатилась внутрь вездехода мгновенно – голая, бледная и скользкая от плевков, и так же мгновенно Пустой прибавил скорости, отчего половина маленьких собачников тут же посыпалась в весеннюю вытоптанную траву, а остальные, уцепившиеся за скобы, испуганно и разъяренно завыли. Последние шатры промелькнули за секунды, Пустой притормозил на взгорке и включил разрядную защиту. Мальцов смело с брони в секунду. Лента опрокинула на себя флягу воды и подмигнула разинувшему рот Филе:
– Насмотрелся? Кто тут у вас пулеметчиком? Или и это тоже мне придется делать? Погоня за нами!

31

Вездеход остановился только тогда, когда безлунная ночь опустилась над Моросью. И только тогда Коркин позволил себе выдохнуть с облегчением. Конечно, многочасовая езда по увалам и серой, присыпанной пеплом и поросшей колючкой равнине не была слишком уж тяжелым испытанием, но все с того самого момента, как скорняк разглядел переродка с собачьей мордой на плечах, и до прохождения пятой пленки слилось в беспрерывное напряжение, выдержать которое удалось только потому, что каждую минуту тому же Коркину находилось какое‑то дело, да и Ярка не переставала стискивать его плечо. Сколько раз с той минуты, как Коркин разглядел человека с собачьей головой, он воздавал хвалу богу за то, что машина светлых все еще не сломалась, и сколько раз он просил его, чтобы она не ломалась и дальше? А что он увидел, когда Лента все‑таки решилась на привал и уже в сумерках показала Пустому, где остановить машину? Правильно. Корма вездехода была покрыта царапинами и вмятинами, колеса потрескались, а уж задний мост вовсе не действовал, потому что его просто не было. Пустой только головой покачал, хотя еще после переправы сказал, что колес у машины явно стало чуть меньше.
Погоня рванулась за ними тут же, едва слетели с брони первые мальчишки с собачьими мордами на щеках. Потом, когда Пустой стряхнул разрядом остальных, от шатров отделилось с полсотни всадников, и Ярка вдруг закричала, что они скачут по детям, дети гибнут под копытами лошадей! А по второй дороге, которая вела вниз с моста, с насыпи, понеслись лавиной ордынцы. Их было не меньше тысячи, но Лента, которая уже сидела у пулемета, крикнула, чтобы заткнули рот Ярке и чтобы все имели в виду: как бы тут ни сложилось, но часть ордынцев и еще кто‑то пошли через мост, поэтому скорой стоянки она никому не обещает.
Сначала погоня отстала, особенно после того как Лента скосила короткими очередями первые ряды ордынцев, но минут через пять Рашпик разглядел в клубах пыли быстрые силуэты. За вездеходом мчались три машины и явно настигали смельчаков. Филя едва не вывернул шею – так ему хотелось посмотреть на шустрые машинки, к тому же не от светлых, а самые настоящие разгонские, но проводница такого удовольствия ему не доставила. Не расходуя лишних патронов, она подсекла две машины из трех, а когда по корме вездехода застучали пули, добила и третью, спрыгнув затем в отсек, где тут же начала разглядывать засевшие в переданном Чином доспехе пули.
Пустой с сожалением окинул взглядом Филю и Коркина, но руля не бросил. Скорняк понимающе вздохнул и уже начал даже успокаиваться, разглядывать кочковатую равнину, покрытую кустами, среди которых паслось какое‑то зверье, задирать голову, чтобы увидеть солнце, что клонилось уже к сверкающей искрами пятой пленке, посматривать на реку, которая несла рыхлую ледяную воду, одновременно омывая торчащую из‑под белой пленки ледяную закраину и пологий берег, как вдруг Лента вновь начала натягивать доспех.
– У них есть связь, – сказала она уверенно. – Надо было догадаться раньше. К переправе придется прорываться.
– Почему ты так решила? – не понял Пустой. – Дым?
– Два дыма, – показала она на горизонт. – Сигнал сбора. Тут по лесу разбросаны деревеньки: в каждой стоят собачники, Пес весь этот край под себя подгреб, так вот дозорные на переправе собирают всех.
– Ты не говорила, что в деревеньках стоят заставы, – заметил Пустой.
– Я многого еще не говорила, – улыбнулась Лента и опять полезла наверх.
Машину ждали у переправы не только с полсотни собачников, но и две сотни ордынцев. Дорога, которая подходила к пологому берегу и кособокой избушке почти вплотную, оказалась перегорожена четырьмя лодками, в которые крепкие воины догадались насыпать камней. Но кроме этого они привязали к ним веревками с десяток испуганных пестряков, среди которых были и дети.
– Смотри‑ка! – сунула голову в отсек Лента, – А они, оказывается, рассчитывают на твое доброе сердце, механик! Что будешь делать?
– Где переправа? – спросил Пустой, остановившись в четверти мили от избушки и приглядываясь к ринувшимся навстречу машине конным.
– Напротив домика, – ответила Лента. – Как видишь, там широкое место, отмель, а вот здесь сильное течение. И глубина, кстати. Что предлагаешь? Лодки не объедем, вокруг дороги валуны.
– Поплывем, – решительно повернул руль Пустой. – Как проходить пленку?
– Если повезет, выберемся на лед вместе с машиной, – сообщила Лента, – если нет – без нее.
– Понятно, – кивнул Пустой. – Филя, готовь мешки! Кобба, бери мешок с патронами, набивай магазины для пулемета и для ружья Коркина. Рашпик, упакуй к себе резак! Потом вместе с Яркой и Коркиным будешь отстреливать тех, кто подберется близко. С остальными разберется Лента. Филя, одеяла не забудь распаковать: тепла не обещаю!
В следующее мгновение Пустой поднял крышу, а вездеход въехал в ледяное крошево.
– Механик! – заорал Кобба, – Нет свободных магазинов!
– Сейчас будут, – откликнулся Пустой.
– Они сошли с ума, – прошептала Ярка.
Ордынцы погнали коней в ледяную воду. Лента открыла огонь.
Вездеход двигался медленно. Сначала его даже захватило течение, прижимая к берегу, но Пустой заставил двигатель натужно зареветь и все‑таки направил машину наискосок к ледяной закраине. Но тяжелый вездеход с трудом преодолевал шугу, собирая ее перед носом тяжелой грудой. Несколько раз Пустому приходилось сдавать назад, сбрасывать ледяной горб и вновь пробиваться вперед. Коркин и Рашпик стояли у просвета, ожидая, когда до машины доберутся ордынцы, но те, потеряв с полсотни воинов – частью от очередей Ленты, частью от ледяной воды, в которой лошади почти мгновенно превращались в обезумевших, замерзающих животных, – выкатились обратно на берег. Стрелы еще долетали до машины и с берега, но нанести вреда не могли, хотя парочка из них на излете попала даже в щель, но никого не поранила. А потом раздался грохот, с которым не мог тягаться даже треск пулемета, и перед вездеходом поднялся столб ледяной воды.
– Что это? – испуганно завопил Рашпик, который еще ни разу не успел разрядить дробовик, но уже трясся мелкой Дрожью.
– Похоже на миномет! – крикнула сверху Лента. – Выстрела не было. Смотрите на берег – ищите, где будет вспышка.
Вспышки разглядеть не удалось. Коркин расслышал не слишком громкий звук, как будто кто вышиб пробку из ХОРОШО выдержанной глинки, раздался тихий вой, и столб ледяной воды с грохотом поднялся в пяти локтях от борта.
В щель хлынула ледяная вода.
– Только за избушкой, больше негде! – крикнула Лента, – Коркин! Ее придется прострелить насквозь, иначе они прострелят нас.
Она выпустила в домик один за другим два магазина. Коркин успел расстрелять три, когда домишко разнесло в щепки, но за это время собачники все‑таки успели поднять еще три водяных столба, после одного из которых вездеход едва не перевернуло, а Коркин на несколько минут лишился слуха.
– Все назад! – разобрал наконец скорняк крик механика, когда звуки вернулись и отсек перестал двоиться и троиться перед его глазами. – Все, что есть тяжелого, – к задней двери!
Филя и Кобба двинули к задней двери мешки с патронами, Рук заскользил толстыми лапами, сползая на заднице к корме. Ярка потащила за собой Коркина туда же.
– Ну, еще? – заорал Пустой.
Лента нырнула внутрь и, съехав по накренившемуся полу, засадила причитающему Рашпику в бок ногами. И тут вездеход, истошно рыча, все‑таки начал выбираться на ледяное поле.
– Теперь вперед! – заорал Пустой, и вся его команда, не забывая и тяжелые мешки с патронами, стала карабкаться по сиденьям и полу к водительским креслам. Двигатель взвыл, выползшие на лед колеса начали вытаскивать машину наверх, и через минуту вездеход стоял в полусотне шагов от сверкающей белой стены.
– Что дальше? – спросил Пустой в наступившей тишине.
Взрывов больше не было. Всадники еще носились по противоположному берегу, но собачьих голов Коркин рассмотреть не мог.
– Дальше надо одеться потеплее… – Лента отстукивала зубами, стягивая мокрую куртку, – Механик, у твоих бойцов шеи, что ли, одеревенели? Они научатся когда‑нибудь отворачиваться? Кстати, настоятельно советую снять все мокрое. Ну что, Филя, как насчет одеяла?
– Что дальше? – повторил вопрос Пустой, глядя, как его помощник торопливо распускает завязки мешка с теплой одеждой и одеялами.
– Что с той стороны, пока не знаю, – призналась Лента, – Теперь, после этой переправы, и с той стороны надо ждать всего, чего угодно. Но если пройдем, впереди будет ложбина с грунтовой дорогой. Справа, в полусотне шагов, такая же сторожка и дозор собачников. Обычно с зимы до лета она пустует, но теперь…
– А потом? – прищурился Пустой.
– Потом надо будет ехать так долго, как сможем, да забирать к югу, – добавила Лента, – Уверена, ордынцы уже торопятся в нашу сторону.
– Странно, – пробормотал Пустой, – Я, конечно, могу как‑то объяснить настойчивость степняков, но терять столько воинов ради того, чтобы расправиться с каким‑то механиком….
– А чего гадать‑то? – усмехнулась Лента. – Гадать потом будем. Сначала надо миновать пятую пленку. Для пешего – не слишком сложно. Для конного – посложнее. А уж на машине – ничего не скажу, не знаю. Главное правило – не дышать.
– То есть как? – не понял Рашпик, пытаясь завязать на толстом животе концы одеяла. – Вдыхать, выдыхать или вовсе рта не открывать? И долго? А если по нужде надо отойти?
– Нужду можешь справлять прямо здесь, – завязала одеяло на шее Лента, – Отрубим и выкинем, не волнуйся. Дышать нельзя вовсе. Главное, чтобы на теле не было сырого, потому что заледенеет сразу, а что там, за пленкой, известно только Псу. Пленка узкая, шагов пять – десять, но нам хватит. Правда, разгоняться бесполезно, секунд десять по‑любому уйдет. А так‑то от холода никакая одежда, ни машина не спасет. Но внутрь тела холод не проникнет, если не начнешь дышать!
– Так чего ж мы кутаемся? – не понял Кобба.
– Того ж, – хмыкнула Лента, – После пленки машина будет холодной, как железка, которую в лютый мороз иней кроет.
– Ясно, – кивнул Пустой и потянул за рычаг. – Пойдем с открытыми задними дверьми. Разобрать мешки, Кобба, патроны на тебе. Пулемет, если что, придется оставить. Ну, все готовы? Не дышать!
– Не дышать, – кивнула Лента, – О тех, кто на мосту дышать пробует, потом долго следующие спотыкаются.
Коркин едва успел закутать Ярку, которая выстукивала зубами то ли от страха, то ли от холода, как Пустой двинул вездеход вперед. Скорняк еще хотел закричать, что сам‑то механик даже теплого платка на шею не накинул, но вездеход уже коснулся сверкающей поверхности. Коркин ждал чего угодно – удара, натяжения, трещин, разбегающихся по ледяной стене, но вместо этого вдруг увидел полосу инея, которая сначала покрыла стекла машины, а затем побежала по пульту, скользнула на колени, на руки, на ружье скорняка, обожгла кожу, защемила нос, разом наполнив его пластинками льда, надавила на глаза, скользнула по затылку, по спине и не только мгновенно обдала всего Коркина холодом, но и окатила ужасом. Таким ужасом, что захотелось вскочить с места, заорать, выковырнуть лед из носа, закрыть глаза, пошевелить одеревеневшими щеками, как все кончилось. Вновь светило солнце, и сразу за узкой полосой льда зеленела трава и узкая дорожка уходила между холмами к западу. Вот только вездеход вдруг заревел с напрягом, словно все‑таки вдохнула машина холодного воздуха да отморозила что‑то внутри.
– Все глинки с водой полопались! – почти сразу же завопил Филя.
– Ничего, вода еще будет, – успокоила парня Лента. – Не скоро, правда.
– Опять на механическом приводе идем, – с трудом выговорил Пустой.
– Однако машина что надо, – заметила Лента и ткнула холодным пальцем в стекло. – Давай вперед, пока собачники не прочухались.
Охранники, которые стояли возле покосившегося домика, даже не дернулись с места. Или они не ждали никого, или были уверены, что и не мог никто преодолеть переправу в это время, но даже не взяли в руки ружей, чтобы остановить наглецов и хотя бы стребовать с них пошлину. Так и стояли, провожая взглядом ползущий мимо вездеход.
– Отлично, – прошептала Лента, – А то я уже было начала думать, что у Пса вовсе все схвачено.
Коркин осторожно размял руки, шевельнул пальцами ног, похлопал глазами и повернулся к Ярке. У нее был красный нос, и капли растаявшего инея висели на волосах.
«Как ты?» – спросили испуганные глаза.
«Нормально, – ответил взглядом Коркин, – А ты?»
«И я нормально», – Улыбка тронула потрескавшиеся от холода губы.
«Вот и поговорили, – подумал Коркин, поворачиваясь вперед, – Айв самом деле – чего зря болтать‑то?»
Час проходил за часом, вездеход натужно урчал, а Коркин все не мог стряхнуть напряжение и думал, что, может быть, именно эти дни и часы самые счастливые в его жизни… Еще бы передохнуть хоть немного. Ну хоть денечек. Хотя бы до завтрашнего утра. Хотя кто его знает: пять дней прошло с тех пор, как вырезали ордынцы Поселок. А если бы эти пять дней Ярка сидела в его доме в Квашенке – не сошла бы она с ума наедине со своим горем? Или она так и так сошла с ума? Конечно, сошла! А с чего бы она приросла к нищему скорняку? Только от безумия. И он от безумия к ней прирос, потому как по такой жизни каждая минута последней может стать. Оба сошли с ума. Коркин повернулся, поймал задумчивый, тревожный взгляд Ленты и посмотрел на Ярку. Она устало улыбнулась.
«Ну и пусть», – подумал скорняк.

32

Утро выдалось холодным. Филе даже приснилось, что вездеход все‑таки застрял в ледяной пленке и отряду пришлось выбираться через заднюю дверь. Мешок мальчишки примерз к полу, он пытался его оторвать, повторяя про себя: не дышать, не дышать, не дышать, – но пальцы заледенели и не слушались, только стучали о пол, о ледяной мешок, об огрубевшую одежду. Отстукивали, словно трещотка над трактиром Хантика в сильный ветер.
Филя поежился, разлепил глаза и тут же разглядел в клочьях утреннего тумана громаду вездехода, Коббу, который сменил на посту Рашпика, Ярку, суетящуюся у котла, из которого поднимался пар, и Пустого с Лентой. Они сражались друг с другом палками. Пустой плавно и медленно двигался по серому камню, а Лента прыгала, скользила вокруг него, била сверху, снизу, сбоку, подныривала, делала ложные финты, но пробить спокойную и уверенную защиту не могла. А вот сам Филя против такой атаки не продержался бы и секунды. Это вот с этой самой неугомонной и шустрой старик Сишек сражался на равных?
– Да ну тебя, – наконец угомонилась Лента и отбросила в сторону палку, – Почему не нападаешь сам?
– Ты и сама знаешь, сколько раз я мог тебя достать, – пожал плечами Пустой.
– Сколько захотел, столько бы и достал! – раздраженно плюнула Лента, – Кто тебя учил драться?
– Не знаю, – усмехнулся Пустой, – Скажу после девятой пленки.
– Его учили драться аху, – заметил Кобба, – У механика великий меч аху, но умение с мечом не передается. А в движениях он показывает школу лучших мечников Киссата. Хотя и тут непохож на них. Мастер меча аху никогда не снизойдет до соперника – он уничтожит его одним ударом. Он направит все свое умение даже на безвольного и слабого противника. Он не огибает случайности судьбы, он сокрушает их. А вот механик скуп на умение. Я так и не понял глубины его мастерства. Даже тогда, когда он сражался с тем переродком. Ведь ты вовсе не вырывал из когтей судьбы свою жизнь, Пустой? Ты даже позволил себе выбирать, как поразить костяного урода!
– Ты быстро смотришь, – заметил Пустой, стирая капли пота с плеч, – Да и мечом владеешь неплохо, хотя я видел только одно или два движения в твоем исполнении. Годы занятий требуются, чтобы научить таким движениям. Неужели обычного стражника твоего мира так долго учили обращению с мечом? Не слишком ли велика роскошь? От стражника требуется совсем иное.
– Что ты можешь знать о моем мире? – нахмурился отшельник.
– Ничего, – ответил Пустой, натягивая рубаху, – Я и о своем ничего не знаю.
– До девятой пленки, – напомнила Лента.
– Что – до девятой пленки? – высунул из машины заспанную рожу Рашпик. – Подождите! Надеюсь, вы не о завтраке? Мы еще шестой не миновали!
Из тумана показался Коркин с охапкой хвороста. За ним, пощелкивая, брел Рук. Из пасти его свисала змея.
– Спас меня, – заметил скорняк, – Ящер меня спас. Эта штука как стрела выстрелила из‑под камня. Я и шевельнуться не успел, и вдруг щелк – Рук держит ее в пасти! А до него было шагов пять. Вот уж всегда числил собственного зверя неторопливым увальнем!
– Да, – кивнула Лента, глядя, как расположившийся недалеко от вытаращившей испуганные глаза Ярки Рук начал расправляться с зеленоватой добычей. – После укуса этой штучки ты не прожил бы и секунды. Так и знала, что уши ты с утра не включил. Я ведь говорила: прежде чем подбирать хворост, набрать камней и в каждую веточку предварительно бросать камень.
– Говорила, – опустил голову Коркин.
– Ярка, – развела руками Лента, – этот парень только что, в силу собственной неразумности, едва не оставил тебя в одиночестве.
– А другая нечисть тут есть? – спросил Рашпик, вылезая из машины и пробираясь мимо похрустывающего змеей Рука к котлу, – Я вот не решился спать на воздухе. Мало ли кому захочется поживиться мякотью крепкого здоровяка! Что мы варим?
– Кашу, – надула губы, косясь на Коркина, Ярка.
– С сушеным мясом и на ореховом масле, – с чмоканьем определил Рашпик, – К ней бы еще моченых стручков степного гороха, да горячую лепешку с сыром, да долбленых орешков с медом! И кружечку вина! Пустой! Обычно в конце пути старший ставит воинам угощение.
– Ты, что ли, воин? – хмыкнула Лента, затягивая на поясе Ремень, на котором висели все те же три клинка.
«Каменный!» – удивился Филя, разглядев средний.
– Ну какой‑никакой, а с ружьем и с понятиями, – проворчал Рашпик, – И не сбежал от механика, как тот же Рой‑ наг или там Файк. И даже не обделался ни разу, а мог, кстати. Ладно. Я сейчас. А водички тут нет?
Рашпик заковылял в туман, а Филя наконец поднялся, потянулся и свернул одеяло, постеленное на охапку прошлогодней травы. Кто ж вчера ее для него нарвал? Кажется, Коркин. А еще вчера Филя успел собрать лед из лопнувших глинок и сложить его в котел. Неужели и вправду другой воды нет?
– Вода будет позже, – словно услышала его мысли Лента, – Я с вечера тряпки разложила на капоте – бери любую, вытирай лицо. Они мокрые от росы. Тут другого способа добыть воду нет.
– Чего тут еще интересного? – спросил Пустой, присаживаясь возле проводницы на глыбу известняка. – И почему мы все‑таки не боимся ордынцев и собачников?
– Пока не боимся, – хмыкнула Лента и подняла с земли длинный, с ладонь, шип, у основания которого торчали колючки поменьше. – Сколько мы с вечера этой дряни из колес вытащили? За тысячу. Хорошие колеса у твоей машины, Пустой. На обычной машине на эту равнину не суются. И уж тем более на лошадях. Нет, дальше есть дорожки и почище, но мы‑то встали сразу за полосой колючки, да и с водой тут не очень, так что сюда конница не пойдет. Да и нет у собачников нахоженных троп в эту сторону.
– А куда есть? – спросил Пустой.
– К шестой пленке есть, – ответила Лента. – Она самая сладкая.
– Сладкая? – не понял Филя, ежась и от утренней прохлады, и от холодной мокрой тряпки.
– Сладкая и опасная, – кивнула Лента. – Многие погибли в ней, хотя что там? Ширина‑то у нее всего шагов пять. Зато за нею… Считай, вся Морось кормится тем, что растет между шестой и седьмой пленками.
– Я слышал, – кивнул Пустой. – Изобилие и счастье. Но не слишком верил.
– Видно, я поторопился убраться из Мороси много лет назад, – проворчал Кобба. – Сколько интересного наросло!
– Ничего интересного, – пожала плечами Лента, – хотя подкормиться можно. Но собачники не пускают туда никого… просто так. С меня хотели платы особой. Вот и… поплатились.
– А мы туда попадем? – спросил Филя.
– Попадем, – кивнула Лента. – Только не здесь. Пойдем по этой равнине до воздушной дороги. И выходить к базе светлых будем с юга.
– Это ж крюк! – поднял брови Филя.
– Конечно, – усмехнулась Лента, – Но с юга Морось поджимают горы, пленки там ближе друг к другу, так что и идти придется меньше. После шестой пленки это очень важно. И не забывай: после шестой пленки вездеход встанет.
– Это мы еще посмотрим! – надул губы Филя.
– Ты – посмотришь, – поправила мальчишку Лента, – Я – знаю.
Через час, позавтракав, отряд погрузился в машину, и Пустой двинулся в указанном проводницей направлении. Филя, правда, корчил гримасы, давая понять, что за рулем мог бы посидеть и он, но механик явно не собирался уступать управление и, скорее всего, намеревался проделать путь в сотню миль за один день. И это могло у него получиться. Настоящей дороги не было, но по сухой глинистой корке вездеход полз довольно резво даже без заднего моста и с отказавшей электроникой. Шестая пленка очерчивала линию горизонта розовой каймой, пятую скрывали силуэты увалов. Пространство между пленками было мертво, и Редкие серо‑розовые кусты колючек и мелькающие время от времени столбики серых зверьков да стрелки змей не могли оживить его.
– Весна все ж, – задумался Рашпик, – А летом тут что?
– Жара, змеи, ядовитые пауки, смерть, – пожала плечами Лента.
– Сейчас тоже невесело, – пробурчал сборщик и посмотрел на Коббу: – Раньше, выходит, такого не было?
– Не знаю, – пробормотал отшельник. – Лет много прошло, да и не помню уж, как и где я бежал прочь от центра ороси. Ноги вынесли, не спрашивая головы. И не в один день это случилось. Если доберемся до центра, кое‑что и вспомню, а здесь – нет. Но такие пустыни в один день не случаются.
– Другое странно, – заметил Пустой. – Развалин нет. Я был уверен, что город, из которого мы выбрались, он вроде как пригородом был, а сам город должен быть здесь, с этой стороны реки. И ни одной руины. А что за шестой пленкой?
– Тоже ни одной руины, – кивнула Лента. – Дальше развалины будут – за седьмой пленкой. За шестой их и не могло сохраниться: сам поймешь после. А тут… Тут все обратилось в пыль. И люди, и здания, все. Лот сказал, что земля тряслась по этому кольцу так, что здания, деревья, все живое тонуло в ней, как в воде.
– Лот? – с интересом оглянулся на проводницу Пустой, – Кто он?
– Человек, – усмехнулась Лента, – Не правда ли, интересное слово – говорю «человек» и понимаю, что ничего не сказала. Вот и Кобба вроде человек.
– Аху, – поправил девчонку отшельник, – Хотя это слово для чужих. Но все одно, по‑нашему – человек.
– И ты, Пустой, человек, и я, – Лента продолжала перечислять, – и тот же Богл, которому ты башку отсек, тоже ведь человек. И светлые…
– Человек не может таять в воздухе! – посчитал нужным вставить Филя, – Думаю, что светлые – не люди.
– А кто ж тогда? – разинул рот Рашпик.
– Боги, – отчеканил Филя.
– Типа истукана от Хантика? – загоготал сборщик. – И Сишек тоже был богом? Не смеши дырки на моих сапогах.
– А как ты тогда объяснишь их исчезновение? – не сдавался Филя.
– А как ты объяснишь пленки? – ткнул пальцем в окно Рашпик.
– Лот говорит, что это блокада, – заметила Лента.
– Какая блокада? – не понял Рашпик.
– Разная. Вот эта пустыня блокирует сладкую пленку.
Если бы не она да не собачники, – глядишь, вся Морось бы той сладостью отравилась. А там – понимай как хочешь.
– Галаду? – вспомнил Пустой. – Это все устроил Галаду? Кто это? Выдумка?
– Выдумка? – задумалась Лента. – Я его видела, механик. Мельком, но мне хватило. Он бродит по Мороси. Не наяву, а как неясный силуэт. Некоторые его видят, некоторые ему служат, некоторые становятся его тенью.
– Тенью? – не понял Пустой.
– Страшной тенью, – кивнула Лента. – Человек, на которого падает тень Галаду, превращается в ужасное существо. Его пальцы становятся подобны костяным клинкам, его руки становятся смертоносны, остановить такое существо невозможно – только убить. Но мне не доводилось с ним сталкиваться.
– И это тебе рассказал Лот? – спросил Пустой.
– Это знает каждый, кто ходит между пленками, – пожала плечами Лента.
– А как выглядит сам Галаду? – спросил Пустой.
– Как обычный человек, – ответила Лента. – Но ты сразу поймешь, что это он.
Филя посмотрел на Ленту, лицо которой словно накрыла тень, взглянул в заднее окно машины. За нею тянулся хвост пыли.

33

Горы Коркин увидел впервые в жизни. И то сказать – вот вроде бы не так давно скорняк видел высокий Ведьмин холм. Был уверен, что это и есть гора. Потом видел увалы, что тянулись вдоль реки, – вот вроде бы точно горы, и за час не заберешься ни на один. Но в полдень Коркин увидел настоящие горы. Он сидел в машине по правую руку от Пустого, чувствовал плечом дыхание Ярки и вертел головой. То выглядывал каких‑то жуков, каждый из которых явно мог бы прокусить валяный сапог, то рассматривал в бинокль выбеленные кости или павшей лошади, или коровы, а то замечал среди пластов глины и вовсе человеческие останки. Рашпик то и дело постанывал насчет необходимости перекусить, Филя с умным видом разглядывал пульт вездехода, явно не веря, что скоро придется расстаться с машиной, а Лента просто смотрела вперед, погруженная в какие‑то мысли. Коркину даже показалось, что проводница хотела уткнуться в плечо Пустому точно так же, как утыкалась в плечо самого Коркина Ярка, но девчонка тут же нахмурилась и погрозила скорняку пальцем, словно умела читать мысли. Коркин зачесал нос, закряхтел, уставился в окно, чтобы посмотреть, насколько разогнавшее облака солнце спустилось с зенита, и тут увидел горы.
Нет, сначала он принял их все за те же облака. Белым росчерком малярной кисти зубчатые штрихи плыли лишь немногим ниже ослепительного диска, тонули в туманном мареве. Но потом на солнце наползло облако, и Коркин от изумления открыл рот: белые шапки гор продолжились мглистыми линиями вершин и впадинами перевалов.
– Горы, – кивнула Лента, – Редко видны глубже пятой пленки: облачен центр Мороси. А вон и воздушная дорога светлых. Под ней и будем пересекать пленку.
Коркин напряг глаза, прищурился, даже схватился за бинокль, но разглядеть то, что Лента назвала воздушной дорогой, смог только через несколько минут. Тая в голубой горной дымке, словно возникая ниоткуда и уходя вправо, в сторону шестой пленки, небо перечеркивал серебряный волосок или лучик. Вездеход продолжал ползти вперед, пыль по‑прежнему стояла столбом сзади, весь мир, казалось, состоял из двух пленок, мертвой пустыни между ними и пришитыми серебряной ниткой к небу силуэтами снежных вершин.
– Ерунда, – проворчал Рашпик, – Не может быть. Снег? Точно ерунда! Тут даже в машине жара чувствуется, а уж там, наверху? Да это все равно что к костру подойти поближе – обгоришь! Там камень горячим должен быть! Солние же близко! Какой снег?
Пустой с удивлением покосился на Рашпика и подмигнул Филе:
– Давай‑ка, парень, достань что‑нибудь. Перекусить надо. Но есть будем на ходу. Хочу сегодня пересечь пленку.
Филя метнулся в отсек, загремел задвижками потайных ящиков, а Коркин все‑таки поймал воздушную дорогу в бинокль. С увеличением она распалась на отдельные серебряные волоски. Как светлые могли прогуливаться по этим волоскам, Коркин даже не мог себе представить, но решил, что, скорее всего, они летали вдоль своей серебряной паутины. Или бегали по ней, как паучки.
– Я спросил Вотека, что он думает обо всем этом, – проговорил Пустой, объезжая очередной высохший скелет. – О Мороси в целом, о Разгоне, о войне, которая уничтожила все города, искалечила землю еще до Мороси. О войне он сказал просто: не повезло. А о Мороси – иначе. Коркин, ты же степняк, – что такое степной коровий гнус?
– Мерзость такая, – поморщился скорняк, – Вроде пчелы. Много беды может принести. Летит, садится на корову, сбрасывает крылья и вгрызается в нее. Старается добраться до жилы, чтобы кровь сосать. Трудно избавиться. Приходится вырезать по живому – корова может погибнуть.
– А как ее разглядеть? – спросил Пустой.
– Легко, если разглядывать, – объяснил скорняк, – Нарыв образуется. Корова ж тоже не хочет всякую мерзость своей кровью кормить, вот и глушит ее. Шкура зарастает, но там, где гнус сидит, кольца образуются. Плоть сжимают, выдавить пытаются мерзость, кровь бросают в обход. Но если корове не помочь… сама не справится. Болеть будет долго, но все равно помрет. Эта ж дрянь еще и размножается там.
– Точно так, – кивнул Пустой. – Вотек сказал, что Разгон – словно огромная корова, а в центре Мороси сидит какая‑то гнусь. И сосет ее.
– Не совсем так, – покачала головой Лента, – Я не сразу Убежала от светлых. Год там провела. Язык их выучила. Запомнила, о чем они говорили. Смысл‑то в другом. Гнусь эта плоть Разгона еще не прогрызла, но грызет. А пленки и в самом деле блокада. Но больше ничего не поняла. Они и сами Не все понимали, как мне кажется.
– Ну если еще не прогрызла, может, и обойдется, – хмыкнул Коркин, опять прикладывая к глазам бинокль. Главное – прихлопнуть сразу. Вырезать и прихлопнуть! Эй! А воздушная дорога‑то порвалась!
Пустой протянул руку за биноклем.
– Волосок один к земле вьется, – объяснил скорняк.
Через час вездеход остановился возле «волоска». Толщиной с ногу крепкого лесовика, он был сплетен из тонких трубок или стальных прядей, каждая из которых, насколько мог разглядеть Коркин, тоже распадалась на блестящие волоконца. Скорняк пнул пересекающую пустыню от пленки к пленке серебряную «змею» ногой, и она неожиданно сдвинулась в месте удара на ладонь.
– Она легкая! – удивленно заорал Коркин.
– И голова у тебя легкая, – раздраженно заметил Пустой, прикладывая к глазам бинокль, – А если бы она была под напряжением? Так и без ноги можно остаться!
– Ярка! – тут же рявкнул Рашпик, – Опять твой Коркин дурака сыграл! Ногу чуть не потерял!
– Горная база там! – усмехнувшись выскочившей из машины недотроге, махнула Лента рукой в сторону гор. – Подвесная дорога проходит над пленками от нее к главной базе.
– Проходила, – пробормотал Пустой, – Теперь проходит не в полную силу. Уж не знаю, как это чудо называется – предположим, что это чудесный трос, – но место обрыва у нас на пути. Мы можем двигаться вдоль троса?
– Вполне, – прищурилась Лента.
– Ну что? – задумался Пустой, глядя на перечерчивающую пустыню с востока на запад розовую кайму, – Пять шагов сладости? А ну‑ка попробуем пройти их на скорости!
– Мешки готовь, – хмыкнула Лента. – И двери открывай. Оружие советую сразу замотать тряпками и держать в руках. А то ведь безоружными останемся.
– Сколько до седьмой пленки? – спросил Пустой.
– Миль восемь‑семь, – пожала плечами Лента, – Или даже пять. С этой стороны полоса изобилия узкая. Считай, что это подарок от меня. Тридцать миль пройти было бы не так просто.
– Проедем, – уверенно подал голос Филя.

Розовая стена шестой пленки колыхалась, словно поверхность сладкого студня. Коркину даже захотелось подойти, ткнуть в нее пальцем и затем облизать его, но Ярка не отходила от скорняка, то ли собравшись оградить его от всех случайностей, то ли защитить от насмешек Рашпика. Впрочем, последнее Коркину пока что не угрожало: толстяк явно и сам робел перед розовой стеной. Отчего‑то сладкой она ему не казалась.
– Успеем? – с сомнением спросил Пустой, поглядывая на небо.
– Тут не так уж опасно, – вздохнула Лента, – Нужно успеть. Я должна увидеть, что случилось с тросом.
– Рассчитываешь настигнуть кого‑то из светлых? – понял Пустой.
– Не знаю… – Лента замерла, глядя в розоватую муть.
– Так как же лучше? – в очередной раз спросил Кобба, которого Пустой освободил от мешка, поручив ему пулемет, – Пешком или на машине? Пять шагов всего?
– Думаю, все‑таки на машине, – заметила Лента, спрыгивая с серебристого троса, который скрывался под розовой каймой, – Хотя бы для того, чтобы не оставлять ее на виду. Тем более что у светлых такая машина не одна. Собачники пестряков и друг друга через пленку веревками протаскивают. Или запускают в пленку на веревке, потому как по доброй воле человек из шестой пленки не выйдет. Редко кто выйдет. Старики, которые из Города, монету копят, чтобы смерть в шестой пленке встретить. Сладкую смерть.
– Да рано вроде помирать, – заметил Кобба.
– Ладно, – кивнул Пустой, – По местам. Мешки на плечи, оружие держать в руках. Если кто растает не ко времени – не обессудьте, ускорять буду пинком.
– Если сам растаешь, доверь мне тебя пнуть, – попросила Лента.
– Доверяю, только не покалечь, – буркнул Пустой и полез в машину.

Коркин занял место рядом. Нацепил на плечи мешок, уперся коленями в пульт, подумал, что так толком и не посидел за рулем машины, а ей уже прочат конец, потер ладонью грудь – сердце колотилось так, словно орда подкатывала к заброшенному в степи домику.
– Ерунда это все, – бодрясь, заявил Рашпик. – Ну как в ягодном студне искупаться!
– Сейчас попробуем, – взялся за руль Пустой.
Двигатель заурчал, колеса взметнули в воздух клубы пыли, и машина двинулась вперед. Розовая стена вздрогнула и поползла на машину, поочередно проглатывая передок, моторный отсек, лобовое стекло, выкрасила в розовое пульт, рулевое колесо, руки механика. Коркин отстранился, отодвинулся назад, глядя, как розовое хватает его за колени, вытянул шею, зажмурился… и тут все кончилось.
Кончилось все. Кончились беды, заботы и боли. Зады‑ шалось легко и свободно. Мышцы наполнились силой, в голове стало ясно, обнажая все прожитое Коркиным и все ему предстоящее, как что‑то не требующее ни труда, ни терпения, ни усердия – ничего. Все было и все будет легко и просто. Ничто утраченное не стоило ни сожаления, ни вздоха, ни слез. Ни о чем предстоящем не следовало волноваться, думать, рассчитывать. Все было, все есть и все будет хорошо. Легко и счастливо. Полной грудью. Сколько угодно. Сколько ему, Коркину, будет угодно. И пусть Ярка тычется ему носом в спину – он добрый, он разрешает. Весь мир принадлежит ему, Коркину, и Ярка принадлежит ему. И все очень хорошо. Тепло. Тихо. Спокойно. Ласково, нежно. Сладко. Сладко. Сладко.
– Ну и гадость эта шестая пленка! – услышал голос Пустого Коркин.
В глазах мелькало что‑то зеленое. Коркин обернулся и увидел, что розовое еще осталось в конце отсека, у самой двери, и Рашпика, который приник, прилип к пятну розового, отдирает от задней двери Кобба. Ярка уже стояла с мешком за плечами посредине отсека и с тревогой смотрела на Коркина, который вдруг почувствовал липкую сладость на всем: на руках, языке, на щеках, в волосах, – и ощутил отвращение к самому себе. Скорняк шагнул к Коббе, ухватил Рашпика за шиворот и одним рывком оттащил скулящего толстяка от розового пятна.
– Быстро наружу! – крикнула Лента.
– Однако редкостная дрянь, – пробурчал Кобба, пнул Рашпика, с благодарностью ударил скорняка по плечу и, перехватив замотанный в ткань пулемет, шагнул в дверной проем.
– Однако даже пять миль по этому изобилию будет пройти непросто, – процедил Пустой.
Вокруг, куда ни брось взгляд, царило царство зелени. Дышалось трудно, словно старуха Коркина вскипятила воды и устроила прямо в избе жаркую помывку. Зелень была всюду. Землю под ногами она устилала сплошным ковром, к небу, которого тоже не было видно из‑за листвы огромных деревьев, она поднималась окутанными ползучими растениями мощными стволами, в довершение ко всему она плыла над головой, то ли цепляясь листьями к обрывкам паутины, то ли зависая от чрезмерной влажности и густоты воздуха. Коркин обернулся к машине и вытаращил глаза. Вездеход не просто уперся в непроходимые заросли кустарника: они уже успели облепить его сплошным ковром. Белесые корни почти на глазах ползли по двигательному отсеку и пронзали его насквозь.
– Сожрут за день без остатка! – твердо сказала Лента, – Повторяю еще раз. Все металлическое должно быть прикрыто тканью. Все пластиковое должно быть прикрыто тканью. В безопасности только натуральная ткань, камень, живая плоть, может быть, мертвое дерево. Ясно? Коркин, опусти рукав, а то лишишься своего таймера.
Коркин тут же спрятал браслет с часами, еще раз ощупал ружье.
– Идти всем за мной след в след, – приказала Лента, вытаскивая из‑за пояса короткий черный клинок. – Последним пойдет Кобба. И поторопимся – эта штука прочная, – она ткнула сапогом в уходящий в заросли трос, – но, судя по всему, больше суток тоже не продержится: уже лежит несколько часов. Пойдем вдоль него.
Сзади что‑то загремело. Коркин обернулся. Вездеход Разваливался на глазах.

34

Филя все‑таки не смог сдержать слез. Он даже пытался счищать зелень, которая словно прилипала к поверхности машины, но она расползалась по кузову на глазах. А потом загремел, обрушившись, передний мост, и что‑то ухнуло под капотом.
– Не расстраивайся, – толкнула мальчишку в плечо Лента. – Толку от машины все равно не было бы. Даже если бы она работала здесь, прорубаться бесполезно: любую просеку затягивает в минуты. Выжигать – тоже: в такой сырости ничто не горит. Но главное – что за седьмой пленкой тоже машину не применишь: не работает. Думаешь, светлые просто так бросили воздушную дорогу?
Филя, проглотив слезы, кивнул. Да и что было говорить, если все системы отказали мгновенно, едва двигательный отсек вышел из розовой пленки? Хорошо еще, двери были открыты загодя. Мальчишка даже забыл о том, что пережил секунды назад, или на него и в самом деле не подействовала сладость?
– Ты еще мелкий, – опять угадала мысли Фили Лента. – Не говорю, что у тебя и так сладкая жизнь, но дети переживают сладость не так остро.
Острее всех переживал промелькнувшую сладость Рашпик. Он шел перед Коркиным, рыдал в голос и несколько раз пытался вернуться, бубнил, что всю свою долбаную жизнь искал это место, всю жизнь мечтал почувствовать себя счастливым, и теперь, когда это и произошло, его заставляют куда‑то идти.
Лента вела отряд точно вдоль троса. Зелень уже затянула его. Когда поверхность почвы опускалась ниже и под ногами начинала хлюпать невидимая вода, от него оставались уже только светлые чешуйки, но в местах посуше металл еще сопротивлялся жадной растительности. Кое‑где трос застрял в кронах деревьев, и отряд двигался вдоль висевших над головой стальных петель, до которых тоже резво добирались зеленые уничтожители.
– А почему же полоса изобилия? – спросил Кобба, который шел последним, перебрасывая с плеча на плечо тяжелый пулемет, когда Лента, которая буквально прорубалась через заросли, остановилась передохнуть на замшелой полянке.
– Не садиться, – предупредила она спутников. – Идти нелегко, но лучше не расслабляться. Стальные пуговицы, пряжки ремней, клепки на мешках – все может стать добычей зелени. Изобилие вокруг нас, Кобба. Дерево, которого не найдешь нигде, разве только в лесу с беляками или где‑то еще дальше. Орехи, ягоды, фрукты, корнеплоды – все удивительно вкусное, только не ленись, собирай. Другой вопрос, что разглядеть все это изобилие не всегда легко. Ну вот, к примеру.
Лента отодвинула в сторону сумрачного Рашпика и срубила упругий мутовчатый стебель какой‑то травы.
– Держи.
Каменный клинок легко рассек сочленение, и Филя почувствовал сладковатый, чуть терпкий аромат.
– Пей.
Толстяк осторожно взял полый кусок стебля и с недоверием принюхался к колышущейся внутри него белой жидкости.
Лента усмехнулась и, ловко орудуя клинком, наделила порциями питья всех спутников, не досталось только Руку, но он явно и сам не отказывал себе в угощении, цокая в зарослях то с одной, то с другой стороны.
– Отличный напиток, – кивнул Пустой, отбрасывая в сторону полый стебель.
– Молоко! – восхищенно прошептал Рашпик. – Чуть сладковатое, но молоко!
– Именно так, – кивнула Лента, – Если добавить, что зимы в этой полосе не бывает, то, считай, весь Город живет прежде всего плодами полосы изобилия.
– И Пес явно самый богатый переродок в Мороси, – заключил Кобба.
– Он не переродок, – покачала головой Лента.
– Как же не переродок? – удивился Филя, смакуя и в самом деле восхитительное питье. – А… голова?
– Это не уродство, – отрезала Лента и вновь двинулась к сплошной стене зарослей, – Просто он такой.

– Эй! – крикнул Рашпик, – Послушай! Вечереет! Мы здесь будем ночевать?
– Нет, – отозвалась Лента и тут же крикнула: – Сюда!
Трос заканчивался у огромного дерева, овитого стеблями диковинной травы. Конец троса был истерзан, словно его рубили тяжелым клинком, а в паре локтей над корнями древесного гиганта висел странный аппарат, напоминающий лишенную двигателя машину. Колеса, причем расположенные в один ряд, находились на крыше устройства. От них свисал и конец толстого троса, покрытого зеленой плесенью, и усы более тонких, собравшихся пуком петель и узлов.
– Это кабинка воздушной дороги, – объяснила Лента, оборачиваясь к Пустому. – Помоги мне: двери открыты, а они открываются только изнутри. То есть если кто‑то внутри был, он уже выбрался наружу.
– И ты думаешь, что он остался жив при этом? – покачал головой Пустой, но легко подхватил Ленту и поднял ее над головой. Опутанный стеблями какого‑то вьюна проем располагался на высоте двух человеческих ростов. Лента встала Пустому на плечо, ухватилась за край двери и легко подтянулась, забросила гибкое тело внутрь. Через мгновение изнутри донесся ее недовольный голос:
– А вот этого я хотела меньше всего. Принимайте.
Она опускала из кабины тело.
Сначала Филя подумал, что это тело ребенка, – таким тонким и хрупким оно показалось. Серебристый, еще не тронутый зеленой слизью костюм был вымазан в крови, на голове незнакомца поблескивала пластиком маска. Пустой принял несчастного на руки, опустил его на упругий ковер травы. Тонкие побеги поползли по блестящей ткани почти сразу.
– Женщина! – прошептала Ярка.
– Девчонка, – не согласился Кобба и обрывком тряпицы стер с живота убитой кровь. В животе несчастной были пять отверстий. Они располагались по дуге от левого к правому боку. Пустой перевернул тело: три из пяти отверстий оказались сквозными.
– Ужас, – замерла Ярка.
– Сейчас. – Лента мягко спрыгнула с высоты, отстранила Коббу и вгляделась в раны, – Вот и тень Галаду отметилась, – прошептала она негромко, – В этой полосе нет ни хищников, ни убийц, поэтому он или оно находился с ней в одной кабине еще там.
Лента неопределенно мотнула головой в темнеющее небо.
– С кем – с ней? – спросил Пустой.
– Сейчас, – Проводница провела рукой по периметру покрытой изнутри кровавыми сгустками маски, щелкнула чем‑то и открыла лицо.
Филя хлюпнул носом. Перед ним лежала Твили‑Ра. Лицо и волосы ее почти сплошь были залиты кровью, но он не мог Перепутать – это была именно Твили‑Ра, совершенное существо. Да если бы не эта светлая, он бы давно уже пришел просить в жены племянницу ткача, а так все грезил, грезил Твили‑Ра. И вот она, мертвая, с округлившимися от ужаса глазами, перед ним. г – Ты ведь и ее хотела убить? – спросил Пустой.
– Может быть, – прошептала Лента, – Но вот когда убила Йоши‑Ка – словно холодом обдало. Хотя он, когда ходил в таком же костюме и не прикидывался пьянчужкой, не раз мне повторял в лицо, что я крыса и не стою даже мизинца на его ноге.
– Твили‑Ра была не такая! – сдавленно прошептал Филя.
– Твили‑Ра была разная, – ответила Лента, – Она… не забавлялась, как Йоши‑Ка, она просто работала. Но когда я убежала от светлых второй раз, они не просто обшаривали окрестности базы – они их выжигали!
– Кто мог оказаться вместе с нею в кабине? – спросил Пустой.
– Кто‑то из светлых, – ответила Лента.
– Но ты сказала, что это была тень Галаду! – воскликнул Пустой.
– Она может накрыть любого! – повысила голос Лента. – Даже светлого! И уберечься от этого нельзя, разве только крепостью духа и внутренней чистотой, как говорит Брита, но я не хотела бы испытывать собственную крепость таким образом! И здесь не помогут ни бисер, ни собачьи морды на щеках – ничто! Понятно?
– Понятно, – прошептал потрясенный Рашпик. – Что с нею делать‑то?
– Ничего, – ответила Лента, – Трава ее съест. Все, что подвержено тлену, она подбирает. Вот.
Тонкие зеленые побеги уже накрывали прекрасное лицо словно паутиной.
– Она не растаяла в воздухе, – вдруг встрепенулся Филя, – Почему она не растаяла в воздухе?
– У каждого должно быть место, где он становится самим собой, – ответил Пустой.
– Светлые – не боги, – отрезала Лента и накрыла лицо Твили‑Ра большим листом травы. – Поспешим. Уже вечер, а у нас еще две мили зарослей. Хорошо еще, тот, который стал тенью Галады, прошел перед нами. Он рубил кусты когтями!
Лента махнула рукой вперед, где уже затягивалась свежими побегами узкая просека.
– Он тоже пошел к центру Мороси? – нахмурился Пустой.
– Может быть, – кивнула Лента. – Но здесь он явно не для того, чтобы наесться спелых ягод. Отправляемся! Волноваться не стоит: он нас здесь не ждал и, скорее всего, не ждет. Идти, конечно, здесь можно и в темноте. Но седьмая пленка и днем‑то удовольствия не доставляет, а ночью тем более.
– А что с нею? – выпучил глаза Рашпик, – Что за пленка? Что там после сладости? Сухость? Горечь? Радость?
– Смерть, Рашпик, – обернулась Лента.

35

Меньше всего Коркин хотел умирать. Именно теперь меньше всего скорняк хотел собственной смерти, хотя не раз случалось так, что он был готов к ней и даже желал ее, мечтая только об одном – чтобы переход из жизни в смерть был не слишком мучительным. Хотя еще его бабка‑знахарка говорила, что боль и мучения – все это относится к жизни, а в смерти боли нет. Коркин слушал старуху и кивал, потому как в тот самый страшный день, когда ордынец распорол ему живот, он и в самом деле не почувствовал боли. Нет, она была в первое мгновение, а потом что‑то щелкнуло в голове, поплыло куда‑то в сторону, и боль осталась там, на сухой, политой кровью степной траве, а сам Коркин улетел куда‑то далеко. И остался бы далеко, если бы не Рук, который вытащил его из бездны длинным и колючим языком. Что же там было? Просто темнота в глазах или что‑то светлое и хорошее? Отчего он не помнит? Боль‑то все‑таки была. На третьей пленке он ее точно вспомнил, отхватил сполна, все вернул, что утаила от него почти уже случившаяся смерть. И вот – опять смерть. Пусть и мнимая, но одновременно и настоящая. Лента не шутила. Она никогда не шутила, Коркин это уже понял, и теперь, шагая за Пустым, подбрасывая время от времени тяжелый мешок на плечах и поправляя ружье, он думал только об этом. Разве только оглядывался время от времени, чтобы посмотреть на обиженное лицо Ярки.
На последнем привале, когда Лента сказала, что до пленки осталась еще одна миля, недотрога сняла с плеча лук и оперлась на него, ткнула его в траву, потому как садиться, после того как зеленые нитки травы поползли по лицу мертвой Твили‑Ра, никто не решался. Лента увидела слабость Ярки, покачала головой и предложила ей выбросить и стрелы. Недотрога недоуменно подняла брови, дернула за рог лука и тут же отскочила в сторону. Старое, просмоленное и проклеенное дерево не только пустило корни и выщелкнуло ветви, но и выстрелило шипы.
– Ну как же? – растерянно прошептала Ярка, – Это ж Дерево, не железо!
– Прости, что не предупредила! – поклонилась ей Лента и, обернувшись к остальным членам отряда, добавила: – Деревянные приклады ружей и деревянные ноги, если у кого они есть, тоже способны к прорастанию. Грунта не нужно касаться!
– Да, – с опаской проворчал Рашпик. Подгоняемый Коббой, он успел‑таки набить живот разнообразными фруктами и ягодой, которые и в самом деле росли на каждом шагу. – Так и сапоги из свиной кожи превратятся в двух маленьких поросят. И домик тут не построишь. Зато можно гулять и в темноте.
Сумрак, который опустился на полосу изобилия, не обратился кромешной тьмой. Лес светился. Сияли огнями капли росы, светились лепестки цветов, переливались вспышками грозди ягод. Где‑то вверху начали вспыхивать радугой и высвистывать трели до того невидимые птицы, в просветах чащи забили крыльями причудливые светляки.
– Ядовитые плоды есть? – в который раз спросил у Ленты Рашпик.
– Есть можно все, – ответила проводница, – но только здесь. Большая часть плодов прекрасно поедается и за пределами полосы, но часть может оказаться ядовитой или вызвать расстройство. Но ведь ты, воин, не набил карманы голубыми орешками со вкусом медовой карамели?
– Нет, конечно, – тут же раздраженно запыхтел Рашпик, опустошая карманы, – Но есть уже не хочется. Одно дело – просто орешек разгрызть, а другое – когда он тебе синеньким подмигивает!
– Идем! – оборвала причитания толстяка Лента.
Она двигалась бесшумно, и даже когда рубила зелень, затянувшую след тени Галаду, умудрялась не хрустеть, не трещать ветками, не хлюпать раздавленными плодами. Все это за нее делали Коркин, Филя, тот же Рашпик. Пустой, равно как и Ярка, и Рук, и Кобба, умудрялись двигаться так же, как и Лента.
– Я слишком толстый, – бухтел вполголоса Рашпик. – Она ж для себя проход рубит, а я толще: цепляюсь. И вообще пора бы уже и передохнуть. Отмотали столько миль по пустыне, да и отвык я пешком ходить. То ли дело на машинке. И куда мы идем? Нет, ну доберемся мы до этой базы, поругаемся со светлыми, получим от них по паре разрядов по заднице. Я знаю – я получал уже, когда поглазеть ходил еще к нашей базе. Что дальше? Пойдем к этой самой Бирту, которую никто еще не видел? Дойдем. Допустим, что там сидит тот самый Галаду. Ну Пустой его прикончит. А дальше? Дальше‑то что?
– Тихо! – прошипела, обернувшись, Лента.
– Пришли, что ль? – не понял Рашпик.
– Тихо, – чуть громче повторил Пустой. – Подходите сюда.
Полоса изобилия кончилась. В один‑два шага буйная растительность обратилась в повядшие заросли, а дальше, под ногами остановившейся Ленты, лежал сухой валежник и мертвые листья.
– Он прошел туда, – показала проводница на перевернутую черную листву.
– Что там? – нахмурился Коркин.
Ему показалось, что впереди, в десяти шагах, высилась черная стена. Настолько черная и непроглядная, что даже кромешная темень до нее казалась просто густыми сумерками.
– Седьмая пленка, – вздохнула Лента. – Одна из самых неприятных. Смерть.
– Из самых неприятных? – с усилием хмыкнул Рашпик, – «Как дела, браток?» – «Нормально, так, мелкие неприятности», – «Что за неприятности?» – «Да не стоит заморачиваться», – «И все‑таки?» – «Да я умер, браток».
– Не смешно, – процедила Лента. – Я как раз эту пленку не люблю больше всего. Это очень неприятно – переживать смерть. Переживать смерть, не умирая. Не волнуйтесь, боли не будет. Смерти, впрочем, тоже. Надо сделать три Шага, и мы на той стороне. Потом еще пару миль пешком – и у нас будет сон под крышей и горячий ужин.
– В самом деле? – оживился Рашпик.
– Три шага! – повторила Лента. – На счет – раз, два, три, четыре. А теперь проверьте мешки и возьмите друг друга за руки. Крайним слева пойдет Кобба, справа – я.
– Я пойду крайним справа, – отрезал Пустой.
– Хорошо, – неожиданно согласилась Лента. – Держаться крепко, рук не выпускать. Слушать мой голос. Три Шага – и мы на той стороне. Если кто‑то выпустит руки, мне придется за ним возвращаться. Я, конечно, вернусь, но потом этому кому‑то непоздоровится.
– А Рук как же? – не понял Коркин.
Услышав свое имя, ящер зацокал, вытянул шею и вперевалочку потопал вперед, где вскоре и исчез.
– С Руком проблем меньше всех, – удовлетворенно кивнула Лента, взяла за руку Пустого, поймала ладонь Коркина. – Филя, держись крепче за Ярку – женщины эту пленку проходят легче.
Коркин тоже стиснул ладонь недотроги.
– Куда идти‑то? – заворчал Рашпик. – Не видно же ничего!
– Можешь закрыть глаза, – ответила Лента, – Только ноги повыше поднимай. Шаг вперед. Еще один. Еще шаг. Еще шаг. Остановились.
– Все, что ль? – заныл Рашпик.
– Сейчас только начнется, – успокаивая дыхание, ответила Лента.
Коркин открыл зажмуренные глаза. Пленка была на расстоянии локтя. От нее несло холодом, но не тем холодом, который обжигает, если выбежать из избы, распарившись, и прыгнуть в снег, а могильным холодом пустоты.
– Собраться, – повысила голос Лента. – Делай – раз!..
Коркин летел над бездной. Ничего не было ни сверху, ни снизу, ни справа, ни слева, ни позади, ни сзади. Ничего не было, но он был уверен, что видит все. Видит каждую милю пустоты, как если бы рассматривал ее, поднося к глазам, щепоть за щепотью. Видит, как если бы пропускал ее сквозь себя. Одного он не мог понять: летит он сам сквозь эту пустоту или летит вместе с нею? И куда он летит? Ни ветер, ни какие‑нибудь огни – ничто не указывало ему, что он движется. И все‑таки ощущение полета было. Или это было ощущение падения? Тогда почему у него не перехватывало дух? И почему он продолжал чувствовать свое тело. Или нет? Он уже не чувствовал его, кроме нити, протянувшейся от одной его руки к другой.
«Два», – еле различимым шелестом донесся чей‑то голос, и Коркин увидел костер. Он горел где‑то внизу. Метался, дергался, извивался, словно уворачивался от кого‑то страшного, пытавшегося прибить ожившее пламя. Нужно было немедленно спасти огонь от неизвестного, подкормить его, дать ему пищи, и Коркин попытался спуститься к пламени, как в ту же секунду понял, что на самом деле пламя не внизу, а вверху, и это он, Коркин, лежит на спине, и между ним и пламенем толща непонятного и непроходимого нечто, и он забился, задыхаясь, под страшной тяжестью, как вдруг откуда‑то сверху донеслось – «Три», и нить, протянувшаяся между его руками, натянулась и загудела.
– Три, – прошептал онемевшими губами Коркин, и ничего не произошло.
Огня больше не было. Толщи больше не было. Ничего не было. И самого Коркина не было тоже. Растаяло даже имя, которое не обозначало больше ничего. И слово «имя» растаяло. И сам Коркин, как пластинка сушеного меда, брошенного в огромный черный котел, стремительно обращался в ничто, в пустоту, в бездну. Исчезал.
– Четыре, – услышал Коркин и, шатаясь, открыл глаза.
Вокруг стояла ночь. Черная стена осталась за спиной.
Сквозь облачное небо просвечивала луна, серебрила нити воздушной дороги и позволяла разобрать всхолмленный луг, силуэты раскидистых деревьев поодаль, какие‑то развалины, столбы или трубы.
– Вот ведь! – раздраженно пробормотала Лента, дернулась, выпустила руку Коркина, но Пустой уже выходил из черной стены с Филей на руках.
– Я не виновата, – зарыдала Ярка, – Он выдернул руку!
– Это не он выдернул, – кивнула Лента на сидевшего на мокрой траве и беззвучно разевающего рот Рашпика. – Толстяк его потащил. Рашпик, ты должник Коббы. Он выволок тебя.
– Это не смерть, – сбросил на землю пулемет отшельник, – Это хуже смерти.
– Ну гадать не будем, – отрезала Лента, – Каждый когда‑нибудь сравнит. Что с парнем?
Коркин отпустил Яркину руку и вместе с недотрогой присел возле Фили. Тот тяжело дышал, хлопал глазами, но уже не плакал, хотя щеки его были мокрыми.
– Выпей, Филипп, – сказал Пустой, прислоняя к сухим губам мальчишки горлышко фляги, – Я набрал в полосе. Молоко из травы. Ленточка обещала, что оно не портится неделю.
Филя сделал один глоток, другой, ухватился за флягу обеими руками и высосал ее до дна. Тут же обнаружил, что лежит на руках у механика, задергал руками и ногами, вскочил и начал судорожно поправлять мешок, дробовик, самострел, одежду.
– А я бы хотел сюда прийти умирать, – вдруг выговорил Рашпик, – Не в сладкую пленку, а в эту. Хочу вот так… Чтобы без остатка.
– Я маму увидел, – испуганно пробормотал Филя.
– Пошли, – вдруг помрачнела Лента и, бросив уважительный взгляд на Пустого, зашагала через луг к развалинам, которые вздымались к темному небу.
Огонек Коркин разглядел через милю. Сначала скорняку показалось, что кто‑то стоит между деревьями с лампой, потом он понял, что видит полоску света в окне или двери. Под ногами образовалась тропка, где‑то в отдалении завыла лесная собака, захлопал крыльями над головой ночной ястреб, завели свист болотные тритоны, – как вдруг запахло смертью. И шаги Ленты стали другими – неслышными и быстрыми. В сумраке мелькнул плетень, запах крови ударил в ноздри, Коркин задвинул за спину Ярку и выглянул из‑за плеча Пустого. На ступенях приземистого домишки лежало тело. Свет падал из щели в грубо сколоченной из толстых досок двери.
– Лот! – застучала рукоятью меча в дверь девчонка. – Открывай дверь. Это я, Лента. Не одна, с друзьями. Ты чего ж в ночь светишь? Да и не лучшее место для охоты – крыльцо собственного дома.
За дверью послышались шаги, покашливание, потом осторожный голос произнес:
– Соль, точно ты?
– Я, кто же еще, – отозвалась девчонка, – Со мною шестеро уставших людей и один голодный ручной зверек. Рассчитываем на ужин и постель.
За дверью загремел засов, и в проеме показался человек в сером халате или плаще до колен, из‑под которого торчали черные порты и босые ступни. Лот был невысокого роста, а казался еще меньше из‑за короткого, но очень внушительного ружья в правой руке. В левой он держал масляную лампу.
– Точно, Лента Соль, – выпустил на широкое рыжебородое лицо улыбку Лот. – И сколько с тобой, шестеро? И зверь? Двуногая ящерица? Каких только тварей по Мороси не бродит.
– Кого подстрелил‑то? – спросила Лента, наклоняясь над трупом.
– А кто его знает! – пожал плечами Лот. – Стрелял‑то в тень Галаду, а уж кого подстрелил – утром решил разбираться. Если без разборки не обойдется. Быстрый он, сволочь, только я быстрее оказался. И щель в двери специально оставил – думал, на свет выйдет какой зверь, унесет несчастного до утра.
– Вери‑Ка! – потрясенно прошептал Филя, узнав светлого.
Грудь и живот инженера были разворочены выстрелом.
– Смотри‑ка, светлый, – хмыкнул Лот, – Но я сразу и не разглядел, он весь в этой зеленой слизи был, сейчас‑то она уж подвяла. Смотри‑ка, – бородач показал на свежие борозды на косяке, – чуть‑чуть меня не раскровенил!
– С дула заряжаешь? – спросил Пустой бородача, кивая на ружье.
Тот нахмурился, шагнул вперед, приподнялся на цыпочки, поднес лампу к лицу механика, сказал после паузы:
– Как звать‑то?
– Не знаю, – отрезал Пустой, отодвигая лампу. – Механиком кличут или Пустым – кто как. Беспамятный я.
– Понятно, слыхали о таком, – кивнул Лот и, подмигнув Ленте, заторопился в дом, – Ну вы тут приберите чуть‑чуть, а я пока кашу в печь задвину – на неделю ведь себе томил, ну ничего, сейчас‑сейчас…

36

С вечера Филя все не мог уснуть – ворочался, хотя и ужин оказался сытным, и силуэт матери, который как облако выплыл из бездны и поддержал, остановил валящегося в пропасть мальчишку, почти стерся в короткой памяти, зато утром он проснулся едва ли не первым. Нет, ни Ленты, ни Пустого уже не было на месте, зато все остальные спали на разложенных на деревянном полу шкурах, как младенцы, – присвистывал и всхрапывал Рашпик, вздыхал Коркин, под рукой которого свернулась едва ли не в узелок Ярка, прицокивал в ногах Коркина Рук. Кобба открыл один глаз, разглядел мальчишку, кивнул зачем‑то и опять погрузился в сон.
Источником деревянного перестука, как Филя и предположил, оказались Пустой и Лента. Девчонка вновь пыталась пробить защиту механика, который опять вроде бы и не прилагал особенных усилий, чтобы защититься от ее атак, но тем не менее превращал все их без исключения в безрезультатные выпады. Пустой был обнажен по пояс, а грудь Ленты облепила легкая, мокрая от пота рубашка.
– А вот если бы ты сейчас ударила меня в колено или бедро, я бы не защитился, – заметил Пустой, с легкостью выбивая из руки Ленты палку и ловя ее в воздухе.
– Мы договаривались! – Она, прикусив губу, протянула руку, – Только до пояса!
– Хорошо, – Пустой вернул девчонке снаряд и согнул колени, – Тогда давай начнем по‑другому. Ты очень хороша с мечом – пожалуй, из тех, кого я знаю, только Кобба может преподнести тебе какой‑то сюрприз. И то вряд ли смертельный. Но я внимательно смотрел, как ты сражалась с Сишеком. Лучше, чем теперь. Тогда ты забыла обо всем – о правилах, о связках, о приемах, – ты вдыхала со всех сторон и выдыхала через меч. А теперь ты думаешь, вместо того чтобы сражаться.
– Можно подумать, что ты не думаешь! – огрызнулась Лента.

– Конечно нет, я же Пустой! – Механик с улыбкой постучал себя по голове, – Так что отключайся. Сейчас я тебе покажу как. Смотри. Мы продолжаем сражаться, но делаем это очень медленно. Вот так.
Пустой шагнул вперед и плавно подвел палку к ключице Ленты.
– Отвечать следует тоже очень медленно, – объяснил Пустой, – К примеру, ты отбиваешь мой удар наружу, акцентируя давление наружу на мою кисть, и тут же наносишь удар мне. Любое убыстрение относим к проигрышам. Давай попробуем – все твои ошибки вылезут наружу, все мои слабости станут для тебя очевидны, а когда придет пора ускориться, думать уже не придется.
Филя вздохнул и пошел за дом, где вчера набирал из колодца воду. Когда ж теперь Пустой займется его обучением? Или и в самом деле вспомнить про подтягивания? Надо же пятьдесят раз подтянуться! Мальчишка поднял голову, подпрыгнул и повис на обвитой хмелем жерди. Раз, два – начал вздергивать подбородок к костяшкам ладоней. Двадцать, двадцать один… двадцать пять…
– Двадцать шесть с половиной, – подал голос Лот, который сидел у колодца, – Очень неплохо. Я бы даже сказал, что очень‑очень‑очень неплохо.
– Пустой сказал, что будет учить меня фехтованию, когда я смогу подтянуться пятьдесят раз, – вздохнул мальчишка.
– Э! – присвистнул Лот, – Это он загнул. Но тут ведь как – он же от тебя не количества требует, поверь! Ему нужен твой настрой! Понимаешь? А ну‑ка…
Лот поднялся со скамьи, подошел к мальчишке, прислонил ружье к стене и, подпрыгнув, повис на жердине.
– Сейчас вспомним детство, – начал бросать тело к перекладине.
Щеки у Лота покраснели, ноздри расширились, руки сгибались исправно, без видимых усилий отбивая подтяжки – один, два… десять, двадцать, тридцать, сорок, пятьдесят…
– Хорош, – Филя удрученно махнул рукой, – Я все понял. А ты крепок, я даже не знаю, сможет ли так же Пустой…
– Ничего‑ничего, – с шумом выдохнул Лот и стал стаскивать с крепкого жилистого тела рубаху, – Плесни‑ка мне на спину. А что мне еще тут делать? Тихо. Избушку мою найти непросто. Нечисти в этой полосе не очень много. Жратвы в соседней полосе навалом. Если бы не эта мутная пленка со смертушкой, каждый день бы ходил туда. Да и то пообвыкся. Глаза закрываешь, разбегаешься и прыгаешь. И испугаться не успеешь. Обратно так же.
– А этот… – Филя неопределенно мотнул головой в сторону, но Лот понял. – Такие тут часто попадаются?
– Бывает, – кивнул бородач. – Но я наготове. Это ведь как зараза – живет себе человек, потом не то что палец поцарапал, а, скорее, гадость какую совершил – и вот уже лихо внутрь него заползает. Он о том и знать не знает, а эта мерзость уже его глазками смотрит и ждет своей минуты. А я жду своей.
Лот подхватил ружье.
– Всегда на взводе, на запале такой камешек, что искру и под водой даст. И порошок соответствующий. Смотри‑ка!
Лот опустил ружье дулом вниз, сдернул какой‑то рычаг, и из дула поочередно выпали два мешочка – один грузно, со звоном, другой тяжело, но тихо, словно песком набитый.
– Ружье‑то у меня, конечно, стародавнее, – Лот с любовью дунул в широкое дуло, развернутое на конце вроде воронки, погладил гравированный серебром и камнями приклад, – Калибр у него раза в два побольше, чем у стрелялки вашего Коркина, да не в том дело. Толку от него в настоящем бою мало, да у меня в мешках и зарядов‑то больше пятка не бывает. Да и куда больше – оно только против такой нечисти типа тени Галаду и годится. А тень Галаду сразу на другого не перекидывается: вот я пристрелил того светлого – она теперь нового носильщика искать будет. Да и прицельная дальность у этого ружьеца шагов десять, а там уж разлетается моя картечь во все стороны. Я сейчас ее тратить не буду, там состав сложный: серебро, зеленая медь, тертый свинец, кирпичная крошка опять же хорошо идет в смеси. А вот остальное покажу. Как искра?
Лот повернул к Филе ружье казенной частью и щелкнул спусковой скобой. Синеватый каменный брусок тут же выбил о серую шестерню искру, да такую, что Филя глаза тереть начал.
– Вот! – Лот поднял мешок с порошком, помял его в пальцах, затем подошел к колодцу и макнул его в желоб, по которому из сруба выбегала вода, – Не скажу, что так надо делать, но мало ли что может выйти. Когда от ружья жизнь зависит, оно должно без сбоев палить.
Лот поставил ружье дулом вверх, бросил внутрь мешок, с; которого капала вода, ухватился за костяное цевье, снял с него стальной рычаг и с усилием взвел механизм.
– Теперь не выпадет, – удовлетворенно пробормотал Лот и, посоветовав мальчишке: – уши заткни! – взметнул ружье к плечу.
Грохот чуть не лишил мальчишку слуха. Вдобавок из г ствола вырвался столб пламени длиной в два‑три локтя, и это было последнее, что Филя смог увидеть в ближайшие несколько минут.
– Лот! – тут же раздался раздраженный голос Ленты, – Я уж думала, что снова Тарану заявился! Мальчишку ослепишь!
– Ничего, проморгается, – удовлетворенно заметил бородач, – А Тарану просто так сюда не полезет. Хватанул уже.
– Тарану? – задумчиво отозвался Пустой, – Вертелось это слово у меня на языке.
– Слово как слово, – хмыкнул Лот, – Те счастливчики, что живыми после этой пакости оставались, говорили, что она сама так себя именует. Ну, значит, на кого тень Галаду упадет, тот Тарану и есть. А ты, выходит, уже сталкивался с ней?
– На девятой пленке отвечу, – сказал Пустой, – Надеюсь, что отвечу. Лента ведь не хочет мне ничего рассказывать.
– Чего болтать зря, – погрустнела девчонка, – Я думаю, что это ты мне будешь рассказывать. Только вы вот все болтаете, а мальчику холодной водички в глаза никто плеснуть не догадается?
– Вожаки и хозяева! – послышался недовольный голос Рашпика, – У вас всегда побудка с таким грохотом происходит? А если бы я облегчился, не просыпаясь?
– А где остальные? – загудел Лот, – Пора бы уж и перекусить?
– Рук спросонья от вашего грохота Коркина за ногу прихватил, – послышался голос Коббы. – Сейчас они с Яркой скорняку в очередь голень зализывают.
– Сейчас‑сейчас, – услышал ласковый голос Ленты Филя, и холодные струи потекли по его лицу.
Главным блюдом на утреннем застолье вновь оказалась все та же каша, из чего Филя сделал вывод, что если это количество густого варева Лот приготовил себе на неделю, то по прожорливости он должен был бы оставить далеко за спиной даже Рашпика. Хотя как раз нынешним утром бородач особенно на кашу не налегал, а забрасывал в рот все больше кисловатую красную земляную ягоду да прихлебывал отвар какой‑то сладкой коры.
– Чего хотите‑то? – спросил наконец Лот, уставившись на Пустого.
– Ты давно тут живешь? – ответил вопросом механик.
– Давненько, – хитро прищурился бородач. – Чуть ли не с начала Мороси.
– Знаешь тут все? – продолжал спрашивать Пустой.
– Ну все не все, а кое‑что знаю, – кивнул Лот, продолжая щуриться.
– Вот и я хочу узнать да разобраться, – ответил Пустой. – Что там делают светлые, что там делали аху, что там вообще случилось тридцать с лишком лет назад.
– Тридцать пять, – уточнил Лот.
– Мне ничего рассказать не хочешь? – спросил Пустой, дождался хитрого прищура бородача, вздохнул, – Вот и Лента язык за зубами держит, хотя поболтать не против. Придется самому все. К светлым сходить. Потом в Бирту отправиться.
– Зачем? – наклонился вперед Лот. – Топай к девятой пленке, вправляй себе мозги и вали отсюда куда подальше. Что ты на рожон лезешь? Куда Ленту тащишь? Тебе мало? – повернулся он к девчонке. – Забыла, как ты у меня пряталась? Шрамы зажили? Память вернулась? Чего добиваешься?
– Домой хочу! – огрызнулась Лента.
– Там лучше, чем здесь? – усмехнулся Лот.
– Да как бы ни было, – потемнела лицом Лента. – Хоть на день. Посмотреть хоть. Отведешь в Бирту?
– Ты думаешь, что я смогу? – откинулся назад Лот.
– Сможешь, – отрезала Лента, – Уверена!
Лот ничего не сказал. Сидел и перекидывал взгляд с одного из спутников Пустого на другого. С Фили на Рука, что опять хрустел костями возле стола, с Коббы на Рашпика, с Ленты на Ярку, с Коркина на Пустого.
– Кочевье это зачем за собой тащишь? – спросил жестко.
– Кого мог, оставил, – пожал плечами Пустой, – Кто отказался остаться, тот со мной. Не держу никого, но пока они рядом – отвечаю за каждого.
– Поэтому и в пламя их за собой волочишь? – кивнул Лот.
– Пламя увижу – отошлю, – не согласился Пустой.
– А не видишь еще пока? – удивился Лот, – И куда отошлешь? Ты их спросил, чего они сами‑то хотят?
– Я за монету служу, – признался Рашпик, – Остался бы у Сухой Бриши, да не оставила она меня. Потроха ей мои не понравились. А так‑то – поставил бы избушку тут, рядом с тобой, да жил бы. А забрела бы сюда какая бабенка – в дом бы ее взял. Мне же много не надо. Это я не о еде говорю, конечно.
– Домой хочу, – признался Кобба в ответ на немой вопрос, – Вот как Лента: домой хочу. Только дом мой в другом месте где‑то, я думаю.
– Не знаю, – пробормотал Филя.
– Честно говоришь, молодец, – кивнул Лот и перевел взгляд на Коркина: – Ты?
Скорняк отодвинул блюдо, обнял за плечо Ярку, притянул ее к себе.
– Понятно, – вздохнул Лот, – но полезешь за Пустым, пока он лбом куда не упрется, вижу. Ладно. К светлым я с вами не пойду. Судя по тому, что мне Лента рассказала, со светлыми ты, Пустой, сам разберешься, хотя я бы советовал тебе сначала к девятой пленке сходить. Но и там ты ничего Не получишь: память, может, и вернешь – Лента‑то вернула, – а вот насчет Мороси вряд ли что в твоей памяти отыщется.
– Что в Бирту? – спросил Пустой.
– В Бирту… – Лот задумался, – Не хожу я туда. Так что не скажу пока. И сам всего не знаю, и боюсь тебя, парень. И Лента тебя бояться должна. Подожди до девятой пленки.
– Пойдешь с нами? – спросил Пустой.
– Нет, – замотал головой Лот. – Потом подойду. Пошел бы, но приятеля надо дождаться. Без него в Бирту не сунусь.
– Ну как знаешь, – поднялся Пустой. – Но я рассчитываю на тебя, Лот.
– Смешной ты, – скривил губы бородач. – Идешь неизвестно куда, чего ищешь – не знаешь, найдешь что – и не узнаешь, что нашел. Мальчишку береги, хороший он. Ленточку береги, она столько тут огребла, что тебе и не снилось. Да и остальными не бросайся – вон, твой Рашпик трусоват, а ведь борется с трусостью, борется! Но не верь никому, пока в глаза не посмотришь: ты все должен в глазах видеть. Головы не теряй. Иногда лучше промедлить, чем ошибиться.
– Ты‑то не промедлил, – усмехнулся Пустой. – Я знал Вери‑Ка. Он был неплохим… светлым. Или нельзя изгнать Тарану, не убивая носильщика?
– Можно, – кивнул Лот. – Капкан нужен. Очень хороший капкан. У меня не было. И у тебя нет.
– А сам чего здесь ждешь? – спросил Пустой, – Ты непохож на лесовика.
– А кто его знает, – прикрыл глаза Лот, – Может, и нет уже того, кого жду. Может, Ленту ждал. А может быть, и тебя.

37

Нога у Коркина почти не болела, но Рук виновато брел рядом и даже тыкался время от времени носом в рану. Лента вела отряд через лес, который ничем не отличался от прилеска, окружающего уже несуществующую деревню Квашенку. Высокие еловники точно так же раскидывали корни и порой карабкались по развалинам только для того, чтобы оказаться поближе к бледному солнцу, которое вновь пряталось за облаками. Разве только укрытые кустарником и бурьяном дома еще не успели обратиться в груды мусора и даже поблескивали кое‑где стеклом, скрипели полусгнившими дверями. Но они были редки, словно отряд шел по бывшему пригороду.
– Похоже на мою сторону, – услышал Коркин слова Ленты, прибавил шагу, но разглядеть ее лица не успел – девчонка наклонилась и шагнула под сень переплетших ветви кустов. Едва приметная тропка уходила в низину.
– Ты чего? – толкнула кулачком в спину Коркина Ярка.
– Я это… – Он наморщил лоб, понимая, что должен что‑то сказать, и выпалил то, о чем думал уже давно: – Прикидываю, куда нам потом податься. Пустой уже почти пришел. Я уж не знаю, куда он собирается, но наша сторона здесь. Вот думаю, где нам остаться. Сначала хотел к Брише вернуться, потом возле Лота остаться. Но Лот… Он словно сам не у себя дома, хотя уж и корни пустил. Вот думаю.
– Ага! – выдохнула ни «да» ни «нет» Ярка, и Коркин понял: как срастется, так и будет расти.
– Все рушится, – бормотал за спиной Рашпик, – Я, конечно, мало где был, но везде все рушится. Только Поселок при Пустом не рушился, и то так и сяк обвалился. И здесь все рушится, и на краю Мороси все рушится. Рушится, да никак обрушиться не может. Морось не дает. В том‑то и беда. Когда ногу поранишь, самое верное дело – промыть рану и оставить: пусть сохнет, пусть дышит. Крепок если – выживешь, только потрясет немного, в горячке полежишь, а если не судьба жить – так нога опухнет, и точно сгинешь. А если начнешь тряпку какую на рану лепить или там глиной замазывать, наверняка откинешься.
– И что ты хочешь этим сказать? – подал голос Кобба.
– А то! – взвился Рашпик. – Эта самая Морось – как глина на ране. Ни обрушиться толком не дает, ни переболеть, ни затянуться! И беляки эти, пленки, переродки – как зараза какая! Гиблое это место, и дело это гиблое, бежать надо, а бежать некуда, потому как если нога болит – чего вши на руку переползать: все одно нога отвалится, и рука не Убережется!
– И как раз теперь, вместо того чтобы переползти куда‑нибудь, хотя бы на руку, несколько вшей ползут в центр болячки? – переспросил Кобба, – Ты так это понимаешь?
– Ничего я уже не понимаю, – махнул рукой Рашпик, – Что там хоть на восьмой пленке нас ждет? Помирать еще раз как‑то неохота! Вот ведь еще неделю назад я над рассказами Файка о четвертой пленке смеялся, а сам к восьмой подхожу. Ленточка ничего не говорила?
«Ленточка», – повторил про себя Коркин. Вот ведь, день всего знакомы, и Рашпик, который доброго слова от девчонки не слышал, уже называет ее Ленточка. Конечно, она не Ярка, куда ей до хрупкого счастья, но есть в ней что‑то такое, что согревает сердце. Сидишь рядом и греешься. Э, скорняк. Что‑то ты совсем расклеился. Мало тебе, что, когда Ярка вечерами вспоминает сына и плачет, ты сам слезы глотаешь?
– Стоп! – зашуршал ветками Филя, вытаращил глаза, палец к губам приложил, – Переродки у восьмой пленки! Ни звука!
Коркин оглянулся на Ярку. Недотрога схватилась за плечо и тут же скорчила гримасу: лука у нее больше не было. Только тесак Сишека на поясе.
«И славно», – подумал Коркин, приложил палец к губам и начал пробираться к пригорку, на котором в кустах залегли Пустой и Лента.
Восьмая пленка перегораживала луг в сотне шагов от укрытия. Она не вздымалась до неба, колыхалась высокой, с пару поставленных друг на друга еловников, мутно‑серой стеной, и ее верхний оголовок таял, расплывался туманной дымкой. Тросы воздушной дороги проходили чуть выше пленки.
– Где переродки? – прошептал Коркин.
Рядом опустился на траву Кобба, распустил самодельные сошки, приладил пулемет под лопухами раскидистой травы. Отмахнулся от застрекотавшего Рука.
– Только что проскакали, – отнял от глаз бинокль Пустой. – Один на лошади, второй на собственных ногах. Пошли вправо – там ложбина, за ней кусты. Надо выждать, прикинуть, как часто они проходят. Они патрулируют пленку.
– Может, их… – Кобба погладил магазин пулемета.
– Нет, – мотнул головой Пустой. – Если и бросаться в бой, то только представляя, с кем придется воевать. Мы не знаем, сколько их, не знаем, где они. Сколько еще до базы?
– С этой стороны миль пять, – Лента грызла травинку. – Мы вышли с юга – если засада нас ждет, то не здесь. Хоженые тропы севернее. Но выстрелы будут услышаны.
– У выродков есть оружие? – спросил Кобба.
; – Кажется, только холодное, – задумался Пустой.; – А что с той стороны пленки? – спросил Коркин.
К нему на локтях подползла Ярка. За ней в траве пыхтел Рашпик.
– Развалины, – ответила Лента. – Вокруг базы светлые их снесли, а здесь – нет. Четверть мили глухие заросли – наверное, окраина города, а дальше – сам город, считай, до базы. Да и дальше на много миль. Ночами за восьмой пленкой не разгуляешься. Нечисти хватает.
– Почему они построили базу там? – спросил Пустой.
– У них бы и спросил, – хмыкнула Лента, – Впрочем, знаю. Та полоса – последняя, где все их приборы работают. Оттого и воздушная дорога на внешнюю базу сделана была. Она же простая, с механической тягой.
– Ничего себе простая! – пробормотал Филя, подняв голову к небу.
Вблизи тросы казались серебряными шнурами, тетивой огромных луков, сложенных в общий чехол и вздернутых к небу.
– Подождите, – подполз под бок к Коббе Рашпик. – А о пленке уже говорили? Что за удовольствие предстоит? Сколько шагов поперек? Чего там ждет‑то?
– Ничего хорошего, – повернулась к Рашпику Лента, – Страх.
– Не понял, – Рашпик вытер рукавом вспотевший лоб, – Ну что такое страх, я понимаю, но там что?
– Страх, ужас, испуг, – повторила Лента, – Я девчонкой Сделалась, когда проходила. Да и теперь удовольствия не Испытываю. Не смерть, конечно, но… Ширина – один шаг.
Но и не думай прыгнуть, проскочить. Отбросит обратно, как тетива из лука. Рубить и сечь бесполезно. Надо проходить!
– Чем дальше, тем веселей, – пробурчал Рашпик, – Это как пойло было в трактире у Хантика. На одной глинке написано – для веселия. На другой – для веселия с больной башкой. На третьей – для беспамятства. На четвертой – для разгуляя с выворотом кишок. И ведь какое дело: полнил он их из одной бочки, а действовали всегда по писаному!
– Ты какую выбирал? – спросил Кобба.
– Для согрева и отдыха! – огрызнулся Рашпик.
– Идут! – начал распускать ремни мешка Пустой.
Снял мешок, воткнул в горловину дробовик‑игрушку.
Сбросил куртку, перевязь, рубаху, набросил перевязь на голое тело, вновь натянул рубаху.
– Ты куда? – не понял Филя.
– Прогуляться, – поднялся на ноги Пустой. – Как махну рукой, бегите ко мне. Мешок…
– Я возьму, – сказал Коркин.
– Я с тобой, – вскочила Лента, сбросив куртку и спрятав каменный клинок в рукаве.
– Ты… – начал Пустой.
– Я с тобой, – с нажимом повторила Лента и обняла Пустого, прижалась к нему почти так же, как Ярка прижималась к Коркину, вытолкнула механика из кустов, повела в сторону пленки по лугу.
– Я уж надеялся, опять догола разденется, – пробормотал Рашпик, – Никакой радости в жизни. Попал механик…
– А что, – заметил Кобба, – хорошая пара.
– У него есть жена, – пробормотал Филя.
– Кто тебе сказал? – удивился Рашпик.
– Пустой и сказал, – пожал плечами Филя. – Ему так кажется, что у него есть жена. Ну когда еще мы с Коркиным картинку нашли на той базе…
– Видел я ту картинку, – махнул рукой Рашпик, – Я когда на нее смотрел, мне тоже казалось, что я женат. Я бы по десять раз в день к ней подходил, и пусть бы мне и дальше так казалось. Дурак ты, Филя, то – картинка, а то – девка. Да еще такая! Только я…
– Тихо, – сдвинул предохранитель пулемета Кобба.
Коркин приложил к глазам бинокль. Показавшиеся у ложбины переродки были уже в трех сотнях шагов. Пустой и Лента шли по лугу словно деревенский парень и его девушка с покоса – поди докажи, с чего это соломинки запутались в волосах у девчонки. Правда, деревенские девки в портах не ходили, все больше в длинных платьях или юбках под грудь с рубахами поверх, но так и переродки не бродили вокруг Квашенки и Поселка в открытую.
И не будут уже бродить.
Коркин перевел бинокль на дозорных. На лошади сидел приземистый, коротконогий переродок, уродства которого Коркин определить на взгляд не смог. Рядом шел гигант, который едва ли был не выше всадника. На плече у него лежала секира, и все его уродство состояло в относительной худобе и огромном росте. Секира имелась и у всадника.
– Миля туда, миля обратно, – прошептал Рашпик. – Они что, всю восьмую пленку дозорами окружили?
– Вряд ли! – ответил Кобба. – Скорее, только часть.
– Головы нет, – прошелестела Ярка.
– У кого головы нет? – обмер Коркин.
– У лошади нет головы, – задрожала недотрога.
Коркин вновь приник к биноклю и почувствовал, как холод расползается от макушки по всему телу. Всадник не был всадником. Он не сидел в седле лошади, а рос из середины лошадиного, или переродкового, тела, потому что головы у лошади не было, а было продолговатое туловище, опирающееся на четыре ноги.
– Боже, за что ты наказал Разгон? – начал колотиться лбом в траву Рашпик.
Переродки уже заметили пару и повернули к ней. Коркин ждал, что дозорные окликнут незнакомцев, но этого не произошло. Переродки выставили вперед секиры и помчались на добычу, с трудом сдерживаясь от торжествующих воплей.
– Замолчи, – зажал ладонью рот Филе Кобба. – Хочешь всех тут оставить? Или еще не понял, что за воин наш вожак?
Дозорные настигли пару через несколько секунд, взлетели секиры, но и Пустой, и Лента словно исчезли под смертоносными лезвиями и возникли там, где их никто не ожидал: за спинами переродков. Еще мгновение – и трава скрыла поверженные тела.
– Вперед! – рявкнул Кобба. – Коркин, не забудь мешок Пустого. Рашпик, на тебе мешок Ленты. Филя, Ярка! Одежда и оружие! Смотрите!
– Ну вот, – запыхтел за спиной скорняка Рашпик. – Вот уже мною и аху командует. Дожил.
Кобба резво бежал впереди с тяжелым пулеметом на плече.
«И этого здоровяка я тащил на себе две мили», – в который раз скрипнул зубами скорняк.
Трупы Пустой приказал укрыть в ложбине. Времени это много не заняло, и вскоре спутники стояли перед вязкой даже на вид серой стеной.
– Лента идет первой, – сказал Пустой, – Ждем несколько секунд, затем идут Рашпик и Филя. Следующими – Ярка и Коркин. Мы с Коббой – последними.
– Договоримся сразу, – поежился Рашпик. – Если что… не смеяться.
– Хватит болтать, – прошептала Лента, несколько раз глубоко вдохнула, подошла к стене и вдруг начала протискиваться сквозь нее! Она сложила перед грудью руки, с усилием воткнула ладони в серую мглу и стала пропихивать их вперед, словно разрывала отверстие для головы. Через секунду она сунула в туман голову, напрягла спину, ноги, уперлась сапогами и исчезла. Рук тут же полез за проводницей, сунул голову вслед за исчезнувшим сапогом, заскреб лапами и проскочил сквозь стену, как подсохшая пробка в горлышко глинки. Мало того, через секунду в стене показалась голова Рука с растопыренными ушами, которая недвусмысленно прострекотала: «Ну долго вас ждать?»
Филя начал протискиваться вслед за Лентой, а Рашпик попробовал преодолеть пленку с разбега. С таким же успехом он мог попробовать выкопать яму в степи, ударившись головой в лужу коровьего сусла. Отлетев, Рашпик, не вставая на ноги, ткнулся в пленку головой, уперся ногами, протиснул в пленку одну руку, другую, задергался, сзади подбежал Кобба и протолкнул толстяка в мутное и вязкое желе.
– Ярка, – окликнул недотрогу Пустой, – иди за Лентой и Филей, будет легче.
Недотрога кивнула и неожиданно резво протиснулась сквозь пленку. Коркин и руки не успел протянуть к колышущейся стене, а ее уже не стало. Скорняк заторопился, коснулся серой поверхности, удивился, что не чувствует ни холода, ни жара, и надавил что было силы перед собой. Руки пошли внутрь тяжело, словно он собирался намесить глины да подновить печку. Но глина не просто с трудом поддавалась скорняку: она пыталась засосать его. Он продолжал давить, протискиваться сквозь, но вместо этого тонул, проваливался, исчезал.
– Ерунда, – еще успел пробормотать Коркин, но пленка обволокла его лицо, он понял, что не успел сделать вдох, забился, пытаясь прорваться на другую сторону, и на одну секунду, между тем мгновением, когда полностью исчез в стене, и тем, когда Лента поймала его за кисти и выдернула наружу, глотнул настоящего ужаса.
Это был не тот ужас, что, верно, испытывает человек, которого заживо присыпают землей или топят в жутком вареве, а ужас, который должен испытывать тот, кто лишен всех чувств – зрения, слуха, осязания, всего. Человек, который только разумом, и ничем иным, понимает, что сейчас настанет его конец. Он не чувствует ни боли, ни неудобства, поскольку на мгновение сам становится частью серой и Душной массы, но он сам, как что‑то незримое и горячее, как дыхание, как пламя лампы, как дрожь жилки на виске, испарина на животе, слипшиеся от пота волосы на затылке, его самость, его дух, его сердце, упивается чистым ужасом. Как огнем.
– Вот и все, – вывалился Коркин на сухую траву и заплакал. Смотрел на очумевшего Филю, на вращающего глазами Рашпика, на злого Коббу и озабоченного Пустого, на испуганную Ярку – и плакал, потому что сил не плакать у скорняка не оказалось.
– Что за выстрелы? – прислушался к чему‑то Пустой.
– У базы идет бой, – ответила Лента.

38

Впервые Филя почувствовал настоящий страх. Не в пленке – там была паника, мальчишка задергался, как попавший в паутину муравей, в голове все смешалось, но испугаться толком не успел. И не на крыше мастерской, когда на его глазах ордынцы вырезали Поселок. Он стоял на крыше и краешком сознания понимал, что у Пустого хватит сил отбиться. И не в машине, когда ее облепили мерзкие беляки, но между ними и прочими напастями оставалось прочное стекло и броня. Страх пришел только теперь. Когда где‑то далеко впереди пощелкивали выстрелы, а защиты у Фили никакой не было, разве только каска пулеметчика да какой‑то немудрящий доспех, что заставил его натянуть на себя Пустой. Никак Филя не хотел умирать, но и другой дороги у него не было. Можно было остаться с Хантиком, и Филя прочитал тогда в глазах у Пустого, что тот не обидится, даже испытает облегчение, если его помощник не сядет в машину, но прочитал там Филя и еще кое‑что. Он будет вычеркнут из памяти Пустого. Нет, конечно, Пустой не забудет о мальчишке, которого подобрал на помойке, и даже будет посмеиваться, вспоминая какие‑то его поступки, но Филя останется в прошлом. Уходить или выбирать свой путь надо так, чтобы не оставаться в прошлом. Вон Коркин же тоже не ушел, он‑то, спрашивается, чего за Пустого уцепился?
Филя покосился на Коркина. Скорняк, если не считать того же Коббу, был нагружен едва ли не сильнее ПРОЧИХ. И часть мешка Коббы перепаковал к себе, и большую часть патронов. Да и магазины от пулемета тоже висели у него на поясе. И надо же – не жаловался, пыхтел, стирал со лба пот да поглядывал на Ярку, которая не выпускала из рук тесака Сишека, словно собиралась в последние минуты перед боем научиться им махать. Нет, надо было б отдать ей самострел: отлаживал его мальчишка долго, и Пустой к нему руку приложил, рычаг помог поставить, зато теперь и Ярка его легко взведет, и стрелок‑болтов у него за сотню, и бьет самострел за сто шагов легко, ставь планку на слет да на ветер, и… Да и мешок у Фили станет легче в два раза, а стрелки Ярке Коркин потащит – чего ему, все равно патроны все Кобба сейчас расстреляет. А у Фили дробовик есть.
Мальчишка погладил приклад дробовика и подумал, что ведь он ни разу еще никого не убил. Да, стрелял в щель вездехода, когда гналась за машиной ордынская конница, но если только кого‑то поранил. Картечь вразлет бьет, далековато было до ордынцев. Да и учиться ему и учиться, ружье к руке должно прирасти, как у Лота, – Лента обмолвилась, что Тарану быстрее молнии. Как же он мог быть быстрее молнии в теле Вери‑Ка? Тот уж никак не был быстрее молнии, как бы не наоборот.
– Передохнем, – остановился Пустой на краю зарослей и поднес к глазам бинокль.
За полосой бурьяна начинался город. Филя прищурился, оглядывая полуразрушенные дома, прикидывая, чем этот город отличался от города за рекой – уж не тем ли, что тянулся во все стороны, насколько хватало глаз? – как вдруг понял. В этом городе не было и следа людей. Не виднелось заложенных окон, расчищенных улиц, каких‑то ограждений. Улицы затягивал бурьян, клочья его и даже деревья кое‑где торчали и из окон и свисали с крыш зданий. Небо над городом было серым, но солнце пекло даже сквозь облака.
– Вот. – Филя развязал мешок, достал самострел, смотал с него тряпицу, – Смотри, Ярка.
Коркин вскочил с места, но мальчишка улыбнулся ему и начал взводить рычаг.
– Легко. Пустой специально длиннее сделал, чтобы легко было. И быстро. Раз – и все. Меньше секунды. Эта планка – чтобы не сработало раньше времени, предохранитель. Ставится под скобу автоматически. Очень надежно. Но все Равно взводить только так, ни на кого не направлять. Сюда кладешь стрелку, так прижимаешь. Как прижал – считай, что предохранителя нет. Но крючок под скобой, случайно не сдернешь. Вот это – прицел. Снос выставлен на сто шагов, меняется так. Насчет ветра сама знаешь. Стрелять так.
Филя приложил самострел к плечу, прицелился в ствол корявого еловника толщиной в ногу и потянул за крючок. Пружина щелкнула, стрелка фыркнула и пронзила дерево насквозь.
– Вот ведь… – раздраженно облизал губы мальчишка, – Теперь и не вытащишь. Но это вблизи, издали слабее будет протыкать. Пружина мощная, надолго хватит. Вот стрелки. Тут сто штук.
Филя сунул в руки Ярке тяжелую торбочку со стрелами, положил сверху самострел.
– Стреляй – с тебя сто ордынцев. Или хотя бы пятьдесят.
– Это мне? – растерянно прошептала недотрога.
– Конечно, тебе! – шмыгнул носом Филя, – А то кому еще? У меня дробовик есть, а рук только две. Да и таскать умотался, а Коркин у тебя здоровый.
Филя посмотрел на скорняка, который чесал затылок, кивнул еще раз для порядка и поспешил спрятаться за Рашпика, искавшего, где бы присесть.
– Что скажешь? – спросил Пустой, передавая Ленте бинокль.
Она повертела его в руках, вернула, ткнула пальцем в грязно‑желтое здание с аркой:
– Нам туда. Обычно я ходила тут по улице – в домах нечисть может прятаться, ночи дожидаться, но теперь лучше на улицу не высовываться. Две мили пройдем дворами, выйдем на проспект.
– Куда? – не понял Кобба.
– На очень широкую улицу, – поморщилась Лента и бросила быстрый взгляд на Пустого, который переспрашивать ее не стал. – Это улица, которая состоит из двух улиц. Между ними полоса… леса. Узкая, шагов сорок, но там можно передвигаться.
– Такая улица должна называться «бульвар», – произнес еще одно непонятное слово Пустой.
– Как хочет, пусть так и называется, – отрезала Лента. – По проспекту дойдем до площади. Пройти надо будет еще две мили. База – на площади. Все ясно?
– Почти, – кивнул Пустой, – Внимание, без команды не стрелять. Поэтому я иду первым. Дробовик мой бьет беззвучно, короткоствол шумит, но не слишком. И все‑таки… Филипп, Рашпик, Коркин, ружья на взвод. Кобба замыкает. Ярка, держись поближе к Ленточке. Сколько у тебя теперь зарядов в твоем аппарате? Ты же заряжала его?
– Десять, – ответила девчонка, выдергивая из‑за пояса прибор, который Пустой определил как лучемет или хитро переделанный резак, – Только первой пойду я!
– Рядом со мной, – строго заметил механик.
Пробираться дворами было нелегко. Узкие пространства между домами были завалены мусором и затянуты все тем же бурьяном. На открытых местах Лента сначала вглядывалась вперед, потом обстреливала все подозрительные места камешками, которые набирала тут же пригоршнями. Несколько раз бурьян начинал трястись, и какие‑то существа – змеи, огромные крысы или еще какие твари – торопились скрыться в темных проломах в стенах и дверных проемах. Рук старался вперед не лезть и опасливо брел в ногах Коркина. Один раз, когда пришлось проходить под тяжелыми сводами крытого двора, Лента потребовала идти беззвучно.
Проследив за ее жестом, Филя разглядел в полумраке сводов какие‑то свертки, висевшие на стальных балках.
– Кто это? – спросил Пустой в следующем дворе.
– Лучше тебе этого не знать, – прошептала Лента. – Светлые говорят, что это тоже люди, но по мне – так это огромные летучие мыши.
– Вампиры? – подал голос Рашпик. – В степных селах говорят, что есть летучие мыши, которые сосут кровь у коров ночами!
– Не бывает, – отмахнулся Коркин. – Слухи.
– Это не вампиры, – опять начала обстреливать бурьян камешками Лента. – Эти твари всеядны. И людоядны в первую очередь, но только ночью…
В бурьяне раздался короткий рык, и в воздух взметнулось мощное тело.
– Я! – крикнул Пустой, бросаясь навстречу опасности.
На мгновение Филе показалось, что Пустой слился в прыжке с противником, да еще не весь, а разделившись перед броском на две части, но, когда вместе с истошным воем услышал удар падения, вытаращил глаза. На груде камней лежала и хрипела огромная, ростом с человека, безволосая кошка, Пустой вытаскивал из ее грудины клинок, а Рук, урча, разжимал челюсти на горле.
– Приятель, – покачал головой механик, глядя на ящера, – ты хоть предупреждай, что атакуешь, а то ведь порежу ненароком.
Где‑то в глубине двора послышалось хлопанье крыльев.
– Бегом! – выкрикнула Лента и бросилась в дверной проем, который только что представлялся Филе источником следующей опасности.
Отряд выкатился на улицу в секунды. За их спинами нарастало хлопанье крыльев, несколько раз Филе казалось, что он видит какие‑то ужасные силуэты в окнах, но опасность осталась там, во дворах.
– Боятся света, – объяснила, потирая дрожащие руки, Лента, – Но если бы подранили хотя бы одного – и свет бы их не остановил. Да и так. Думаю, что удовлетворились тушей кошки. Странно. Кошек здесь быть не должно. Наверное, ее спугнули из подземелий выстрелы.
– Выстрелов больше не слышно, – заметил Пустой, – Или они стали реже.
– Пойдем по улице, – твердо сказала Лента. – Летучие – не самый большой ужас этой полосы, но самый меньший ее ужас все‑таки ордынцы и собачники.
– Собачники? – не понял Филя.
– А ты думал, что они от нас отстанут? – усмехнулась Лента. – Да и насколько я поняла, Ордынцы предпочитают стрелы.
Проспект и в самом деле напоминал две улицы, разделенные полосой леса. Правда, лес явно не умещался на узкой полосе и расползался в стороны, взламывая камень и подбираясь к мертвым, таящим в своих глубинах тревогу и ужас зданиям. И все‑таки Филя вздохнул с облегчением, когда отряд вошел под кроны еловника. Здесь, в центре полосы, деревья были уже старыми. Их кроны не давали проникнуть к корням солнечному свету, опавшая хвоя прикрывала землю многолетним слоем. И все‑таки впереди все равно шла Лента, продолжая обкидывать камешками подозрительные заросли и груды веток. Но ничего опасного больше путникам не встретилось. Наверное, шум со стороны площади спугнул обитателей лесной полосы. Да и было где прятаться: чем дальше, тем дома казались все более целыми и почти неповрежденными, по крайней мере как это мог разглядеть Филя в редких просветах между деревьями.
– Странно как‑то, – проворчал Рашпик, прислушиваясь к нарастающему шуму, в котором не только вновь начали звучать редкие выстрелы, но и крики, и какое‑то потрескивание, – Я, считай, только и делал в жизни, что развалины обыскивал. И окрестности развалин. Что на окраине Мороси, что на окраине Гари, что в самой Мороси, в том же Волнистом, где и домов‑то полусотни не наберется, – везде кости. Землю ковырни – кости. Под своды войди – кости хрустят. Вылези на крышу, если она еще не рухнула, – и там кости белеют! А тут – ну ни одной!
– Тут есть кому прибрать кости, – ответила Лента, – Пойдешь погулять ночью – будь готов, что одна тварь сдерет с тебя кожу, другая высосет твою кровь, третья закусит жирком и мясцом, ну а четвертая раздробит твои косточки в пыль. Правда, – проводница сдвинула брови, – бывает и так, что все четыре действия какая‑нибудь тварь сделает за один раз.
– Спасибо! – раздраженно плюнул Рашпик. – Надеюсь, что вот эта последняя тварь подавится мною и сдохнет 8 муках! Но перед этим она сожрет кого‑нибудь постройнее и повкуснее!
– Надейся, – коротко ответила Лента и сделала знак остановиться.
Проспект выходил на огромную площадь. Дома разбегались в стороны, деревья вытягивали по ее плитам корни, но не могли зацепиться на огромном пространстве. Видно, слишком много камня ушло на центральную площадь мертвого города. Посредине на высоком округлом постаменте стояла точно такая же каменная фигура, как и на площади Чина, разве только раскинутые руки ее, обрушившись, лежали тут же. А за нею, на противоположном краю площади, громыхали редкие выстрелы, слышался треск, поднимался дым. Там же в серое небо вонзалась ажурная стальная башня, к которой и крепились серебристые тросы.
– Кому этот памятник? – спросил Пустой.^ У Чина точно такой же на его рынке, да и крохотные подобные статуэтки мне приносили из Мороси не раз.
– Это памятник не кому‑то, – объяснила Лента. – Это памятник мечтам людей, что жили на этой земле. Лет сто назад они вырвались в космос. Облетели свою планетку и решили, что получили ключик от вселенной. Но открыли этим ключиком нечто другое. Собственную смерть. Начали войну, которая превратила Разгон в то, что он теперь есть. Мы сейчас историей будем заниматься? Что собираешься делать?
– Послушай… – Пустой был собран и спокоен, – Высота постамента примерно три человеческих роста?
– Да, – Лента сузила взгляд, – Даже побольше.
– В постаменте на площади у Чина я заметил дверь. Здесь она есть?
– Есть, – кивнула Лента. – Но дверь на этом постаменте заварена. Вери‑Ка приказал ее заварить, когда я убежала в первый раз и спряталась за ней. Меня высекли, дверь заварили. Но внутри ничего нет. Там ход наверх. Это служебные помещения.
– Вперед, – скомандовал Пустой, – Идем, прикрываясь памятником. Рашпик, вот и от тебя польза. Не зря ты тащил в своем мешке резак.

39

Коркин смотрел в прицел. И пяти минут не прошло, как Пустой вскрыл тяжелую дверь, и отряд по пыльной лестнице выбрался под ноги каменной фигуры. Обиталище светлых было уже рядом. Стрела, пущенная из хорошего лука, легко долетела бы до серебристых корпусов, но от базы почти ничего уже не осталось. Пылали два, как сказала Лента, ангара под ногами ребристой ажурной башни с тросами. Горели четыре серебристые коробки по периметру базы, искрились под трупами ордынцев снесенные провода ограждения. Дымили два вездехода. Оставался только темно‑серый купол в центре. Камень вокруг него густо покрывали трупы ордынцев и собачников. Из окон верхнего яруса время от времени вырывались тонкие лучи и разили нападающих. Не менее полутысячи ордынцев гарцевали на лошадях у горящих зданий. Купол штурмовали собачники. Они ползли по камням, укрываясь за трупами, и обстреливали купол из ружей.
– Еще немного, и поговорить тебе будет не с кем, механик, – скривила губы Лента, – Тут полтысячи ордынцев и пара сотен все еще живых собачников. И Пес собственной персоной. Сейчас они закидают последних светлых трупами. И сожгут их живьем. Может быть, кстати, стоит заварить дверь изнутри?
– Кобба, – Пустой словно не слышал девчонку, – стрелять только короткими очередями. Только по толпе. Только на ближней дистанции. Сто шагов. Покатятся назад – будешь бить в спину. У тебя три тысячи патронов. Больше нет. Рашпик, Филипп, ваши дробовики только на тех, кто будет под стеной. Раньше и не думайте стрелять. И головы не высовывайте зря. Ярка, стрелы побереги: они пригодятся после. Сегодняшним днем наш поход не заканчивается. Лента, тебя учить не стану. Рук, не путайся под ногами – если кого‑то ранит, знаешь, что делать. Дверь на мне. Пока она открыта, они будут сюда лезть. Ну, Коркин? Только одиночными – и только по делу. Приступай.
Скорняк лег на край постамента в пяти шагах от отшельника, приложил ружье к плечу, посмотрел в прицел. Пес си‑ Дел на лошади и смотрел, как его собачники штурмуют купол. Десяток здоровяков окружали предводителя, но он вновь поразил Коркина своим ростом. Только голова у него все‑таки была не собачьей. Она напоминала ее лбом, вытянутой вперед ужасной пастью, заостренным контуром ушей, но на ней не было ни волоска. И все‑таки лоб Коркина покрылся испариной, ладони вспотели. Он торопливо вытер руки о волосы, вновь поймал в прицел голову, как решил для себя, переродка, дождался, когда тот с недоумением обернется, и нажал на спусковой крючок. Истошный, непереносимый вой прозвучал над площадью! А секундами позже ордынцы и все собачники понеслись к постаменту.
– Я попал! – заорал скорняк. – Я попал пулей прямо в голову, но он хоть бы что! Вы слышали его крик? Слышали?
– Значит, одной пули мало, – отрезал Пустой. – Все пули, что у тебя есть, загони в эту мерзость. К бою!
Бой получился коротким. Кобба встретил ордынцев на ста шагах. Он снес первый ряд всадников почти полностью, проредил второй и, когда конница попыталась откатиться, оставил из полутысячи всадников едва ли сотню, но открытая дверь в основании постамента манила и ордынцев, и собачников, как приманка, перед которой устоять было невозможно. Или страшно, потому что уже не один раз пронзенный пулями Коркина Пес продолжал оглашать площадь истошным криком и гнал, гнал всадников и собачников на штурм. У двери образовалась давка. Собачники поливали гребень постамента дробью. Стрелы не давали поднять головы. Рашпик и Филя обстреливали штурмующих почти в упор, вскидывая дробовики, не глядя, но те продолжали рваться в тесный проем, словно орущий Пес был страшнее смерти. Даже гранаты, которые Лента одну за другой бросала вниз, не могли их остановить. А с лестницы неслись истошные вопли – там бушевало пламя. Пустой стоял на ступенях и раз за разом взводил дробовик, выжигая внутренности основания памятника вместе со штурмующими. Вот уже и Кобба перебрался на эту сторону, чтобы проредить очередью из пулемета потерявших рассудок смельчаков, когда Пустой заорал, что надо отходить.
«Куда отходить?» – не понял Коркин, потому что вставлял уже третью обойму в ружье, но Пес, который стоял в полутора сотнях шагов от памятника уже без лошади и продолжал рычать или реветь и гнать остатки своего войска на штурм постамента, словно и не принял в голову и туловище полтора десятка выстрелов пулями и картечью, все еще был жив.
– Все назад! – зарычал Пустой, выскакивая наверх из прохода с опаленными волосами и дымящейся одеждой, и тут часть постамента рухнула. Обнажились раскаленные, оплавленные камни, взметнулись языки пламени над трупами, и Коркин наконец разобрал вопль Пса.
– Девку мне отдайте, девку!
– Ага, сейчас! – ответила Лента и срезала ослепительным лучом собачью башку с плеч.
Бой прекратился тут же. Уцелевшие собачники бросились бежать, а ордынцев или не оказалось в живых вовсе, или они успели раствориться в окрестных переулках минутами раньше.
– Девку ему, – со всхлипами пробормотала Лента, садясь на камень в показавшейся Коркину оглушительной тишине. – А больше он ничего не хочет? Я слуга Галаду, слуга Галаду. А мне плевать, чей ты слуга. Я зато ничей не слуга. Так и надо. – Она потрясла лучеметом, – Все заряды одним лучом. Но теперь его долго придется заряжать.
– Тихо. – Пустой обнял девчонку за дрожащие плечи, – Зарядим, не волнуйся.
– Как спускаться‑то будем? – нервно рассмеялась девчонка, – Ты же, механик, лестницу расплавил! Она теперь остывать будет неделю! Запашок чувствуешь? Жареной со‑ бачатиной несет!
– У меня веревка есть, – отозвался Кобба, – А вот патронов осталось не так много. Один магазин, и тот неполный.
– Филя ранен! – крикнула Ярка. – И Рашпик.
Мальчишка и толстяк сидели у каменных ног памятника с лицами героев. Дробь собачников посекла им плечи, лица, но глаза ни у того, ни у другого не пострадали. Рук попеременно зализывал раны у обоих, явное предпочтение отдавая Филе.
– Нормально, – постарался улыбнуться сквозь слезы мальчишка, – Сначала вообще боли не чувствовал, а теперь… печет немного. Ничего, Рук справится.
– Ну… – Рашпик с досадой закряхтел, – Если мальцу нормально, то я ныть не буду. А хотелось бы поныть, точно говорю, хотелось бы.
– Будем спускаться, – вздохнул Пустой. – Надо осмотреться. К тому же среди этих, – он кивнул на заполненную трупами площадь, – не было переродков. Думаю, что они еще появятся.
Файка нашел Рашпик. Едва Филя с толстяком спустились вниз и мальчишка ринулся осматривать брошенные ружья и собирать патроны из подсумков собачников, Рашпик заорал диким голосом:
– Тут он!
Файк лежал, прижатый трупом лошади, на полпути между постаментом и куполом светлых. Глаза у него были открыты, но из груди доносился предсмертный хрип. Куртка была изодрана очередью Коббы. Коркин присел рядом, дотронулся пальцами до сереющей щеки. Файк заморгал глазами.
– Зачем, Файк? – спросил Пустой.
– Я – слуга Галаду, – прошелестели сухие губы.
– Чего он хотел от тебя? – спросил Пустой.
– Он хотел, чтобы я ему служил, – ответил Файк и начал искать глазами Пустого, словно потерял зрение. – Хотел, чтобы я следил за тобой, механик. Чтобы привел орду в Поселок. Чтобы гнал тебя до Бирту, чтобы убил светлых. Галаду не нужны светлые. Они мешают, хотя и глупы. И еще… Еще…
– Кто такой Галаду? – спросил Пустой.
– Еще… если я не смогу… Я должен… – Файк захрипел, забулькал кровью, но все‑таки произнес: – Убить тебя, механик.
– Нет. – Блеснул клинок.
Кобба вытер лезвие о круп лошади.
– Смотри, механик.
Коркин с отвращением вскочил на ноги. Веселый сборщик Файк уже не был Файком. Руки и ноги его удлинились, и теперь, вместе с уходящей из помутневших глаз жизнью, медленно укорачивались, пряча костяные когти, шипы и шпоры на коленях, локтях, плечах.
– На последний прыжок силы у него были, – мрачно заметила Лента и кивнула Коббе. – А ты, аху, не только хорошо стреляешь, но и владеешь мечом неплохо.
– Ну что же… – Пустой поднялся на ноги, смахнул с ресниц и волос белые точки пепла. – По всем правилам нам осталось встретить еще Ройнага и эту девку без лица.
– Хона ее зовут, – ответила Лента, – Не советовала бы я тебе с нею встречаться. По слухам, она куда искуснее во владении мечом, чем ее бывший правитель Богл. К тому же она действует только наверняка.
– Однажды я смог затянуть ей руки петлей, – усмехнулся Пустой.
– Она позволила тебе это сделать, – той же усмешкой ответила Лента, – Она многое позволяет мужчинам, но при условии последующего приготовления из них какого‑ни‑ будь лакомства.
– Ну… – Пустой поправил на плечах мешок, – В мои планы это не входит.
– А Ройнаг, скорее всего, давно уже спит под боком у какой‑нибудь вдовушки в приболотной деревеньке, – заметил Рашпик и с досадой смахнул со щеки слюну Рука. – И правильно делает, кстати.
– Вот. – Покрытый ссадинами и отметинами Филя поднял над головой сразу с пяток ружей. – Есть из чего выбрать!
– Пошли! – кивнул Пустой.
– А они нас не посекут своими лучами? – с подозрением посмотрел на опаленный купол светлых Кобба и потер ладонью грудь, – У меня не самые хорошие воспоминания об этих ребятах.
– Не думаю, – твердо сказал Пустой, – Тем более, как видите, их осталось всего трое. И все трое нас встречают.
Коркин прищурился. У открывшегося в основании купола прохода и в самом деле стояли трое. Один – худой, чернявый, с перевязанной тряпками окровавленной рукой.
Второй – высокий и рыжий. Третья – маленькая и худая навроде Ярки.
– Йози‑Ка, Рени‑Ка и Яни‑Ра, – назвал всех троих Филя.
– Надеюсь, ты оставишь пока все мысли о мести? – повернулся к Ленте Пустой.
– На Нотту‑Ра твои надежды могут не распространяться, – отрезала Лента.

40

– Это что?
Пустой положил на стол короткоствол. Яни‑Ра, которая сидела вместе с Рени‑Ка за круглым столом центрального зала светлых напротив механика, Фили, Ленты и Коббы, усмехнулась.
– Твой аху понимает язык светлых?
– Нет, – мотнул головой механик.
– Тогда придется поганить рот языком твоего воспитанника, – скривилась светлая. – Чтобы не тратить времени на перевод. Зачем‑то ты ведь захотел посадить за стол аху?
– У него есть вопросы к вам, – ответил Пустой. – Точно так же, как у меня и у Ленты.
– Я уже сказала один раз тебе, механик, – процедила, не стирая с лица презрительной улыбки, Яни‑Ра, – на вопросы о твоем прошлом я отвечать не собираюсь. Сходишь к девятой пленке – сам все вспомнишь. Этот предмет – из твоего прошлого. На всякий случай все предметы из твоего прошлого, что у тебя остались, остались по моей воле. Или ввиду их неважности. И говорю я сейчас с тобой по собственной воле. Или ты примеряешь на себя одежду спасителя и ждешь благодарности?
Пустой помолчал, крутанул на столе короткоствол. Яни‑Ра продолжала гнуть губы в усмешке.
– Это и вправду предмет из твоего прошлого, – подала голос Лента. – Это пистолет, механик. Так он называется на… нашем языке. Сразу добавлю: твой мешок тоже из твоего прошлого, там он назывался – рюкзак.
– Это я и так вспомнил, – медленно проговорил Пустой. – И язык из моего прошлого я тоже не забыл. Это что такое?
На стол легли два устройства, напоминающих коротко‑ стволы, но имеющие необычную, вроде дверной ручки, рукоять и темный раструб вместо дула.
– Смотри‑ка, – усмехнулась Яни‑Ра, – А ведь Йоши‑Ка должен был их убрать из твоего мешка. Наверное, забавлялся, смотря, как ты их пытаешься оживить. Или понять их предназначение. Вот, держи, может быть, пригодится.
Яни‑Ра бросила на стол черный диск с отверстием.
– Это настройщик. У тебя в руках нейтрализатор. Или тор. Сейчас не настроен. Пока он не настроен, он не заряжается, не работает. Для каждого… мира своя настройка. Сейчас он настроен на… твое прошлое, но ты не там. Надень диск на раструб.
Пустой взял диск, поднял один из нейтрализаторов, насадил диск на дуло. Раздалось тихое гудение. На диске засветился один из штрихов.
– Поверни нейтрализатор вправо до щелчка, – сказала Яни‑Ра, – Вот. Видишь, загорелся огонек на стволе. Можешь снимать настройщик. Нейтрализатор уже заряжается. За двое суток может зарядиться на пять импульсов. Но он бесполезен здесь.
– Почему? – нахмурился Пустой, – Для чего он служит?
– Это тоже вопрос из твоего прошлого, – растянула губы в улыбке Яни‑Ра. – Но я отвечу. В каждом… мире есть не только его обитатели, но и гости. Гости отличаются от обитателей. Чаще всего они нежданные гости. Или даже тени гостей. Их… изображения, пусть и с элементами материальности. Это устройство уничтожает таких гостей. Выбрасывает их прочь, если это изображения. Уничтожает в пламени, если гости на самом деле материальны. Правда, последнее не всегда. В последнем случае сначала иногда нужно… повредить гостя. Нарушить его целостность.
– Принцип работы прибора? – спросил Пустой.
– Каждый мир имеет свои… вибрации, настройки, – Пожала плечами Яни‑Ра, подергала себя за подбородок и рассмеялась, – Тебе ли об этом спрашивать? Ну ладно, не буду тебя мучить. Есть вещи, которые находятся не только в твоем прошлом, но и еще глубже, и мне они неизвестны наверняка.
– Вы… гости здесь? – спросил Пустой, рассматривая нейтрализатор.
– Да, – кивнул Рени‑Ка, который до этого не произнес ни слова. – Так же, как и ты, и твоя девчонка…
– Я – ничья! – ударила ладонью по столу Лента.
– …и этот аху, – как ни в чем не бывало продолжил Рени‑Ка, – За этим столом только один абориген – вот этот заклеенный пластырем лесовик, которого ты назвал Филипп. Когда прибор зарядится, ты сможешь сжечь любого из нас, и девчонку, и аху. Но пока только Йози‑Ка. Остальных сначала придется ранить.
– Или убить, – усмехнулась Яни‑Ра, – Так интересно… разжевывать всякую ерунду и смотреть, как ты пытаешься ее усвоить. Мы здесь не изображения, а во плоти.
– А там, на крыше? – спросил Пустой, – Вы исчезли! И Вери‑Ка исчез!
– А ты хотел, чтобы он погиб под клинком ордынца? – поднял брови Рени‑Ка.
– Для Твили‑Ра это был бы лучший выход, – напомнил грустную весть Пустой.
– Мы еще поговорим об этом… может быть, – поджал губы Рени‑Ка.
– Там мы были не сами собой, – согласилась Яни‑Ра. – На второй внешней базе мы всегда были… изображениями. Слишком тесный контакт с… дикими обязывал быть осторожными. Нас слишком мало. Поэтому мы были изображениями, энергетическими дублями. Мы называем это состоянием трансляции, наши образы – транспоренами. С высоким разрешением, какими ты видел нас у себя на крыше. Или с низким, какими… ты тоже нас видел. Оглянись. Видишь эти кресла? В кресла, подобные этим, мы садились на первой внешней базе и перемещались туда, куда нам было нужно. Мы даже можем перемещать не слишком большие материальные предметы, как, например, эти нейтрализаторы. И собственные изображения.
– Почему на внешней базе? – спросил Пустой.
– Чтобы следить за тобой, парень, – ответил Рени‑Ка, – Пленки Мороси не пропускают наших сигналов. Из‑за них была создана и воздушная дорога.
– А для чего служили именно эти кресла? – нахмурился Пустой и посмотрел на Ленту, которая сидела, прикрыв глаза. Бисер пота поблескивал у нее на висках.
– Для того чтобы следить за тобой в твоем прошлом, – процедил Рени‑Ка. – Чтобы очищать твое прошлое от всякой нечисти! Твой мир!
– Кто вас просил об этом? – негромко спросила Лента.
– А ты не подумала, что, очищая твой мир, мы спасаем свой? – процедила сквозь зубы Яни‑Ра.
– Осталось только понять, отношусь ли к категории нечисти я сам, – задумался Пустой.
– Без сомнения относишься, – ответил Рени‑Ка. – Но природу твоей сущности нам так до конца установить и не удалось. На всякий случай имей в виду: вздумаешь воспользоваться нейтрализатором – будь осторожен. Направишь его на себя – ничего не произойдет для тебя, разве только получишь синяк, а вот те, кто стоит рядом, даже твои близкие, окажутся мертвы. Думаю, что это правило действительно для тебя везде.
– То есть он не такой, как я? – воскликнула Лента.
– Механик – такой, как ты, такой, как этот мальчишка, – кивнула на Филю Яни‑Ра, – такой же, как мы, и даже такой же, как аху. У него абсолютная совместимость со всеми расами. У него имеется повышенная устойчивость к повреждениям, повышенная реакция. Он завидный экземпляр… в физическом отношении. Хотя, девочка, грех тебе обижаться на собственные таланты – ты ведь тоже здесь оказалась не просто так! Да и мало кто выжил бы в Мороси на твоем месте.
– Об этом мы еще поговорим, – процедила Лента.
– Это что такое? – выложил на стол игрушку‑дробовик, магазины к нему и бутыль с шариками Пустой.
– Предмет из твоего прошлого, – с усмешкой парировала Яни‑Ра, – Предмет, который мы слегка усовершенствовали. Шарики, которые светятся в темноте или вспыхивают через половину секунды после вылета из ствола, – наша работа.
– Я изучал их свойства, – кивнул Пустой, – Едва не сгорел сам. Это, – он постучал по штриху на срезе дула, – катализатор?
– Можно и так сказать, – кивнула Яни‑Ра.
– Вездеход? – вспомнил Пустой.
– Оставлен был тебе специально, – кивнул Рени‑Ка.
– Взрыв мастерской?
– Работа Йоши‑Ка, – развел руками Рени‑Ка. – Хотя это мог сделать любой. Собственно, третья база так и была взорвана. Перенести порцию взрывчатки не труднее, чем нейтрализатор. Для этого даже необязательно перемещаться куда‑то самому.
– Зачем? – спросил Пустой.
– Понимаешь… – Яни‑Ра вновь потерла подбородок, – У тебя есть поразительный талант! Где‑бы ты ни оказался, ты тут же обрастаешь друзьями, имуществом, обязательствами, хозяйством. Хорошая черта для твоей будущей семьи, но ужасная для… человека, у которого есть предназначение. Я вообще удивляюсь, что ты добрался до нас.
– Но ты сделал это вовремя, – заметил Рени‑Ка. – Мы благодарны тебе.
– Зачем все это? – повторил вопрос Пустой, – В чем мое предназначение? Зачем столько усилий, чтобы следить за мной? Зачем куда‑то меня вести? Зачем?
– После девятой пленки, – сухо отчеканила Яни‑Ра, – Но скажу сразу еще кое‑что. Я ведь понимаю, что ты будешь спрашивать насчет следа на твоей груди? И насчет такого же следа у аху и у девчонки? Так вот, те, у кого этот след был на лбу, прощались с жизнью. Ты спросишь почему? Отвечу. Так было надо.
– А теперь, раз уж мы собираемся отправиться к девятой пленке, – уже не надо? – мрачно спросил Пустой.
– Не знаю, – призналась Яни‑Ра, – У меня как раз вопросов еще больше, чем у тебя.
– Это откуда? – положил на стол клинок Пустой.
– Это меч аху, – ответила Яни‑Ра. – Остальное – девятая пленка.
– Откуда у меня это? – Пустой выложил на стол брелок‑пирамидку с четырьмя гранями – черной, белой, двумя зелеными.
– Это все, что ты хочешь узнать? – улыбнулась Яни‑Ра и посмотрела на Коббу, который мрачно переводил взгляд с одного собеседника на другого. – А спросить у своего аху не хочешь?
– Он может не знать, – ответил Пустой. – Он был простым стражником.
– Ой ли? – рассмеялась Яни‑Ра, – Если бы он был простым стражником, то получил бы отметину не на груди, а на лбу. Кому нужно сохранять жизнь простому стражнику? Или он не рассказал тебе, что бежал с базы так же, как и девчонка, просто несколькими годами раньше?
– Я всего лишь хотел вернуться домой, – процедил в ответ на взгляд Пустого Кобба, – Лет мне уже много. Я не был дома тридцать пять лет. Мои дети выросли. Мои родители, может быть, умерли. Ради того, чтобы вернуться домой, я готов не только лгать, я готов на все.
– Сейчас ты не лжешь? – уточнил Пустой.
Кобба промолчал.
– Посмотри на это. – Яни‑Ра провела рукой по столу, на котором был выгравирован треугольник, сложенный из четырех треугольников, – И на это.
Светильник над столом представлял собой треугольник с тремя лепестками.
– Не находишь, что эти образы схожи с этим… маячком?
– Маячком? – не понял Пустой.
– Да, – кивнула Яни‑Ра. – Если ты повернешь кольцо, к которому крепится цепочка, маячок начнет излучать сигналы. Это штучка аху.
– А это картинки светлых? – повел рукой Пустой.
– Согласись, есть нечто общее, – напряженно рассмеялся Рени‑Ка.
– Что означают эти треугольники? – спросил Пустой.
– Их четыре. – Рени‑Ка взял в руки брелок, погладил грани. – Вещь принадлежит аху, поэтому неслучайно, что в качестве оси миров выступает черный треугольник. Как вы Называете свою родину? – прищурился светлый.
– Киссат, – хрипло проговорил Кобба. – Основание мира. Моя родина – Киссат.
– Вот, – Рени‑Ка вновь погладил черный треугольник, – Киссат. Основание мира. Звучит несколько пафосно. Ну не только аху этим грешны. Мы называем их мир дном мира. А наш, – светлый погладил белый треугольник, – его вершиной. Да, ни больше ни меньше. Жагат. Так звучит его имя на нашем языке. Кстати, сами аху называют себя иначе. Они – амел. Что означает то же самое, что и слово «джан» на языке светлых – просто люди. Не удивляйся, механик, именно Кобба когда‑то учил меня своему языку. Аху – это слово для всех прочих. На их языке оно означает – чужак. Так что с этой точки зрения за этим столом все аху. Кроме Филиппа.
– Еще два треугольника, – напомнил Пустой.
– Разгон, – потрогал темно‑зеленый треугольник Рени‑Ка. – Наша беда и боль. Сейчас мы здесь.
– Светло‑зеленый? – бросил быстрый взгляд на Ленту Пустой.
– Девятая пленка, – улыбнулся Рени‑Ка.
– И опять тот же вопрос, – откинулся в кресле Пустой. – Зачем это все?
– Девятая пленка, – повторила Яни‑Ра, – Кстати, Коббе тоже не мешало бы освежить память. Он так и не ответил на все вопросы светлых. Может быть, мы узнаем больше, чем знали до сих пор, именно теперь.
– Разреши, – протянул Кобба руку к брелоку. – Сколько себя помню, мечтал подержать его в руке.
Отшельник осторожно взял брелок, поднес его к глазам, погладил каждую из граней, прижал к щеке, посидел так мгновение, закрыв глаза, постучал сложенной гнездом ладонью по груди и с поклоном вернул пирамидку Пустому.
– Я готов идти к девятой пленке хоть сейчас, – сказал глухо.
– Туда мы отправимся завтра утром, – сказал Рени‑Ка. – Ночью из‑под купола выходить нельзя. Тем более что с твоей помощью, механик, контуры удалось исправить. Ты и в самом деле отличный мастер. У тебя ведь еще что‑то есть в твоем мешке?
– Вот. – Пустой вытащил из кармана картинку с красавицей, разгладил ее на столе, – Кто это?
– Нотта, – улыбнулась Яни‑Ра.
– Что значит Нотта? – сузил взгляд Пустой.
– Ничего, – развела пальцы Яни‑Ра и с усмешкой посмотрела на опустившего глаза Рени‑Ка. – Это – пустота. Игрушка. Забава. Симулятор.
– То есть? – не поняла Лента.
– Понимаешь ли, – подняла глаза к потолку Яни‑Ра, – мужчины не слишком хорошо переносят длительное воздержание от близости. И что же делать? Ну не обязывать же женскую часть коллектива оказывать плотские услуги мужской, хотя разное случается, разное. К тому же женщины порой и сами… имеют разные потребности. Для этого существует Нотта. У нее, кстати, разные облики – есть и мужской, но вот этот самый удачный. Самый популярный. Представляешь, что такое идеальная женщина? – Яни‑Ра перевела взгляд на Пустого, прищурилась. – Пусть даже идеальная копия идеальной женщины. Красивая. С прекрасным запахом. Умная. Все понимающая. Чуткая. Единственная. Готовая к близости именно тогда, когда тебе это нужно. Отвечающая твоим самым причудливым пристрастиям. И что едва ли не важнее всего, исчезающая по первому требованию. Невозможно не влюбиться! Невозможно устоять!
– То есть… – Лента скрипнула зубами, потерла вспотевшие виски, – Она как бы есть и как бы ее нет? То есть за ней – пустота? Ничто?
– Ну почему же! – стала серьезной Яни‑Ра, – Необязательно. Есть, точнее, было особое кресло для оператора – удивительная разработка, практически полная гарантия материальности, и в то же время… Правда, не могу его показать, специальный терминал уничтожен, он был в другом ангаре, но поверь на слово, Нотта необязательно была пустотой. Управлять фантомом мог и реальный человек. И сразу отвечу для тебя, девочка: даже использовать этот образ в Другом мире. В качестве охотника за нечистью. В качестве, как мы тут говорим, жнеца, или транспорена. В качестве исследователя. Наблюдателя. Разведчика. Ученого. Транспорен высшего уровня не может управляться только программой.
– А кто был внутри? – спросила Лента, тыкая пальцем в изображение красотки, – Кто был с той стороны? С этой стороны? Кто сидел в этом вашем терминале, когда она…
– Да кто угодно, – пожала плечами Яни‑Ра, – Да хоть тот же Вери‑Ка или Йоши‑Ка. Надо бы посмотреть график, но он тоже уничтожен…

41

Это было так странно – спать под крышей, на постели, а не на топчане. Хотя что Коркин видел в своей жизни? Или топчан для него не был нормальной постелью? Считай, что бабка из Квашенки и приучала его к нормальной жизни, умываться, стелить постель, есть ложкой, чистить зубы, мыть ноги вечером, стричь волосы, ногти. Зачем ей это было нужно? Разве простой работник по дому заслуживал столько внимания? Или он был ей еще кем‑то? В деревне, конечно, потешались над Коркиным, а если бы он рассказал, что иногда старуха подходит к спящему скорняку и гладит его по голове, пришептывая какие‑то глупости вроде как: «Недолго мне, сыночек, осталось, скоро приду к тебе, жди», – вовсе со свету сжили бы. А ведь он так и не спросил старуху, о ком она горюет. В деревне вроде бы говорили, что детей у нее не было, да что они могли знать, если все помнили ее уже старухой? Теперь уже и спросить не у кого. Или и ему надо так же гладить кого‑то и шептать: «Скоро приду к тебе, мама, жди»? Ну, во‑первых, он никуда не торопится, во‑вторых, мама его вряд ли услышит, а та же Ярка, что опять свернулась клубочком, поплакала о своем да уснула, вовсе подумает, что скорняк разум потерял. Если он у него был, конечно.
А может быть, никуда не уходить? Остаться здесь? Попроситься к светлым в работники? Вместе с Яркой! Вон как, их уже трое осталось, а даже оставшийся купол большой – как они с ним справятся?
Коркин погладил Ярку по голове и вышел в едва освещенный коридор. В его конце моргало электрическими сполохами окно. Коркин зевнул и прислушался: где‑то далеко слышалось рычание и скрежет. Он шагнул вперед и в который раз с удивлением посмотрел под ноги. Серое покрытие пола на вид было идеально гладким, но не скользило и гасило все звуки. Кроме вот этого рычания.
Раздумывая о том, правильно ли он сделал, что оставил ружье около Ярки, а не потащил его с собой, Коркин добрел до окна и посмотрел в темное стекло. За окном творился ужас. На едва освещенной площади за восстановленным периметром пировали какие‑то твари. Коркин мог разглядеть только силуэты тел, лап, крыльев. Что‑то темное и живое смешивалось в клубок, распадалось на части и вновь схватывалось неразличимым комом. Верно сказал Рени‑Ка, что утром камни будут уже чисты.
– Ты что, Коркин? – послышался голос Пустого.
Скорняк вздрогнул, повернул голову. На ступенях лестницы в полумраке сидел Пустой. Десятком ступеней выше к стене прижалась Лента.
– Не спится, – пробормотал Коркин, – Да еще эта мерзость человечину перемалывает. Колотит меня. Вот после сегодняшнего колотит. Закрываю глаза – и вижу, как пули всаживаю в Пса, а ему хоть бы что. Что завтра‑то? С утра к девятой пленке? Далеко до нее‑то?
– Мили четыре, – ответила Лента, – Доедем. У них тут в ангаре одна машинка еще осталась. Механик уже проверил: на ходу.
– Да, я проверил, – кивнул Пустой и зашелестел листом пластика. – Зажигалка есть?
– Ну как же? – удивился Коркин, – Как же без зажигалки? Мало ли – костерок разжечь или еще что.
Полез скорняк за пазуху, достал хитрую приспособу – тот же механик и придумал ее: трубка с прорезью, в ней пластинка и шнурок. Пластинку дернуть, от шнурка разжечь огонь и задуть. Шнурка хватает на сотню костерков. Подарок от Фили.
– Спасибо.
Пустой развернул лист пластика, поднес к язычку пламени. Побежал огонь по краю картинки, загнул ее, зачернил. Затрещал пластик, пошел пузырями, полился на пол.
– Так это же… – растерялся Коркин, узнав картинку с базы.
– Ничто, – покачал головой Пустой и растоптал сапогом пепел. – Пустое место.
– Дурак ты, механик, – подала голос сверху Лента, – Завтра про пустое место будешь говорить, после девятой пленки.
– Но ты же слышала? – обернулся Пустой.
– И что? – Лента презрительно фыркнула, – Может, пустое место, а может, и нет. Отнесись к этому как к одежде. К яркой, дорогой одежде. Дело не в одежде, механик!
– А если под одеждой Вери‑Ка? – спросил Пустой.
– А если Твили‑Ра? Или Яни‑Ра? – усмехнулась Лента, – Не спеши, механик. Спрыгнуть легко, забраться трудно.
– А ты чего не спишь? – спросил Коркин девчонку.
– С Пустым прощаюсь, – буркнула Лента.
– Так вот он здесь, – не понял скорняк, – И завтра здесь будет. Только с памятью.
– Может, будет, а может, и нет, – прошептала Лента. – Может, он, а может, и не он.
– Не прощайся, Ленточка. – Пустой негромко рассмеялся. – А то со мной часто прощаться придется. Я часто меняюсь. Вот ты Сишека зарубила, а я сразу другим человеком стал. Понимаешь, когда у человека вытаскивают из головы железный штырь, он сразу становится другим. И ведь не меняется при этом!
– А вдруг завтра изменишься? – странным, высоким голосом прошептала Ленточка. – Изменишься, и я опять буду одна.
– Не будешь, – твердо сказал Пустой.
– Там что‑то случилось? – не понял Коркин. – Что случилось со светлыми? Филя вышел с этого вашего совета, как будто у него ордынцы мозг высосали. Кобба сам не свой вывалился – сразу спать отправился. Что они рассказали? Кто они?
– Они – гости, – развел руками Пустой, – И мы – гости. И Кобба – гость. А ты, Коркин, – хозяин.
– Где хозяин? – не понял скорняк.
– На земле этой хозяин, – взъерошил волосы Пустой. – Ты, Рашпик, Хантик, Ярка. Вы все – хозяева. Амы – гости.
– Не понял, – признался Коркин.
Зажигалку спрятал, присел на корточки.
– Вот, – Пустой сжал одной ладонью другую.
– Ладонь, – пожал плечами Коркин, – Пальцы. Ты сжал четыре пальца.
– Да, – кивнул Пустой, – Четыре пальца. Вот, – Он вытащил из кармана брелок‑пирамидку, – Только не пытайся представить, я и сам не могу. Просто верь. Или принимай к сведению. Есть много миров. Ты ведь видел цветные стекла из витражей? Мне их часто приносили из Волнистого. Так мир один, смотришь через стекло – другой. А теперь пойми: миров много, и они близко, они проходят друг сквозь друга.
Пустой сжал брелок в пальцах, пригляделся к нему и вдруг рассмеялся.
– Миров много, – недоуменно повторил Коркин, – Они проходят друг сквозь друга. Не понимаю.
– Вот. – Сжал ладонью четыре пальца Пустой, потряс брелоком, – Миров много, но пройти из мира в мир невозможно. Почти невозможно. Но миры как единое целое. Они влияют друг на друга, непонятно как, но влияют. Ну вот представь, что ты живешь в городе, у тебя каморка, по соседству живет Рашпик. Вы не видитесь никогда, он ходит через другую дверь, но, когда он топит печь у себя, стена в твоей каморке нагревается. И ты, может быть, никогда не узнаешь, отчего она нагрелась.
– Так я пойду посмотрю, – пробормотал Коркин.
– А нельзя, – развел руками Пустой, – И никто не запрещает, но нет у тебя выхода к его двери. А если ты выйдешь из дома, то окажется, что твоя каморка вовсе этой стеной в бурьян выходит, а стена теплая. Просто Рашпик печь топит в другом мире, а у тебя стена теплая.
– Мудреный ты какой‑то, механик, – хмыкнула Лента, – Или Коркина за дурака держишь. Он просто думает медленно, но никак не дурак. Поверь мне как бабе: баба всякого дурака за милю видит. Смотри, Коркин, миров много, но они не просто так вперемешку, а порциями. Ну как косточки в лесном яблоке. Четыре штуки. Тоже не одно и то же, но вместе. Четыре пальца на одной руке, если без большого, четыре грани у пирамидки. Четыре мира в одной кожуре. Между ними кожурки тонкие, а наружу такая, что вовсе не прогрызешь. Понял?
– Четыре мира, – растерянно прошептал Коркин.
– И один из них – это Разгон, – пояснил Пустой. – Второй – мир, откуда пришли светлые. Третий – мир, откуда пришел Кобба, аху. Четвертый – откуда пришли Лента и я.
– Ага, – скривилась девчонка. – Сама я пришла, как же!
– Ну, – наморщил лоб скорняк. – Так ведь нельзя же из мира в мир!
– Нельзя, когда Рашпик печку у себя топит, – вздохнул Пустой. – А вот когда он костер на полу разводит да бросает в него снаряды, что мне из Мороси сборщики тащили… Тогда не просто стенка греется – она трескается. Сто лет назад война была в Разгоне. Сам знаешь. Гарь, Мокрень – все оттуда. Здесь война, а в остальных мирах, что поближе, – беда. У светлых мор, болезни, у аху – того хуже, беда на беде, землетрясения, ураганы. Наверное, и у нас без беды не обошлось, но тут говорят, что одна сторона всегда дальше других оказывается, так что нам вроде как повезло.
– Может быть, – хмыкнула Лента.
– Так им все же не хуже, чем здесь? – не понял Коркин.
– Хуже не хуже, а плохо, – пожал плечами Пустой, – Короче говоря, ослабла кожура. Стенки стали тонки. Оказалось, можно и достучаться, и заглянуть. И даже протиснуться. Не для людей: для нечисти разной. То ли она в стенах жила, то ли трещины такими оказались, – что в эти четыре мира снаружи всякая дрянь полезла. Ну и светлые сначала научились эту самую нечисть наружу вышибать вот таким приборчиком, – Пустой вытащил из кармана нейтрализатор, – а потом и заглядывать научились за стену. В мой мир, в твой мир, Коркин, в мир аху. Страшно, знаешь ли, жить с соседями, у которых всякая мерзость водится.
– Не знаю, – покачала головой Лента. – Насчет мерзости, правда, спорить не буду, но нечисти у себя дома я не замечала. Или почти не замечала. Кроме одной особы…
Девчонка раздраженно щелкнула пальцами.
– А дальше? – прокашлялся Коркин.
– Дальше все просто, – опустил голову Пустой, – Соплеменники Коббы, мучимые или завистью, или жаждой нового, нашли, скажем так, трещину побольше, расширили ее, пробрались сюда и построили здесь лабораторию. И начали долбить.
– В каком смысле – долбить? – вытаращил глаза Коркин.
– Дыру долбить в толстой кожуре, которая окружает четырехмирие. – Пустой вновь сжал четыре пальца. – Это, знаешь ли, заманчиво – продолбить дырку и обнаружить за ней целый мир. То у тебя была одна каморка, а то ты продолбил дыру – и вот у тебя уже две.
– Так там же Рашпик живет, – не понял Коркин.
– Сегодня живет, а завтра уже нет, – развел руками Пустой. – Выгнать можно Рашпика, вытравить, убить.
– А чего ж они у себя не долбили? – удивился Коркин.
– А зачем им это все? – спросил Пустой. – Зачем им Морось? Или ты думаешь, что тот же Кобба просто так прятался, просто так обличье менял? Тайно, мой дорогой Коркин, хорошие дела не делаются. Да и тоньше здесь было. Долбить меньше.
– А бабка моя всегда говорила так, – пробормотал Коркин, – Делаешь доброе – не свисти и не подпрыгивай, делаешь плохое – ножом на руке своей вырезай!
– То‑то я смотрю, у тебя все руки изрезаны, – заметила Лента и прыснула, когда Коркин собственные руки разглядывать начал.
– Что же выходит? – наморщил лоб Коркин, – Додолбились они все‑таки?
– Светлые говорят, что нет, – ответил Пустой, – Если бы додолбились, то был бы весь Разгон – как тот лес с беляками. Но продолбили глубоко. Так глубоко, что опять это дело зацепило всех. Так глубоко, что на этой земле раскинулась Морось, аху разбежались кто куда, а светлые тут уже тридцать пять лет латают твой Разгон, Коркин, никак не залатают. Да и не знают толком, что латать.
– А они как сюда попали? – спросил Коркин, вставая, чтобы размять затекшие ноги.
– В первый год Мороси, пока пленки не устоялись, говорят, сюда можно было целый город перекинуть, а теперь уже нет. Теперь даже они вернуться не могут, – ответил Пустой, – Такие же пленники, как и мы. Затягивается понемногу рана Разгона. И Кобба вряд ли домой вернется, и светлые, да и мы.
– Блокада, – закивал Коркин, – Я слышал. Блокада. Пленки эти. Они Морось держат.
– Не знаю, – задумался Пустой, – Светлые говорят, что блокада, да не та. И пленки эти как раз не дают ране затягиваться.
– Вот как! – оторопел Коркин. – И что ж теперь‑то?
– А вот пойдем и посмотрим, – встал Пустой.
– Подожди! – вытаращил глаза Коркин. – А про это‑ го‑то вы говорили? Ну про Галаду? Это что за мерзость? Или наоборот? Ну типа того намоленного истукана у Хантика?
– Тут дело такое, – задумался Пустой, – Я, правда, объяснить не могу. Что ж тут говорить, если та же Яни‑Ра сама объяснить не может. Только вот как: когда стену долбишь, иногда кусок не с этой, а с той стороны отваливается.
– Ну как же, бывает, – согласился Коркин.
– Так вот, скорняк, – вздохнул Пустой, – светлые говорят, что Галаду – это что‑то такое с той стороны.

42

Кобба молился. Филя проснулся от бормотания и увидел, что отшельник молится. Он стоял на коленях и постукивал ладонью, сложенной гнездышком посредине груди. Звук получался гулким, словно в груди у Коббы была пустота, и бормотание вливалось в эту пустоту, и получалось «ду‑ду‑ду‑ду‑ду».
– Ты чего? – спросил Филя, протирая глаза.
– Ничего, – Кобба встал на ноги, подмигнул мальчишке. – Волнуюсь. Сегодня девятая пленка. Пустой все вспомнит. А вдруг он окажется негодяем? И пристрелит меня?
– За что? – не понял Филя.
– Ну мало ли, – пожал плечами Кобба, – За то, что я аху. За то, что не сказал ему всей правды о себе.
– Нет, – покачал головой мальчишка. – Пустой не может быть негодяем. Понимаешь, негодяй – это как цвет волос, как нос, как уши, как рост, как голос. Не зависит от памяти. Человек или негодяй – или нет, а уж что он там помнит или не помнит – это совсем другое.
– Но волосы можно перекрасить, – заметил отшельник.
– Зачем? – не понял Филя.
– Чтобы никто не узнал цвета твоих волос, – объяснил аху. – Чтобы никто не узнал, что ты негодяй.
– Нет, – ответил мальчишка. – Не имеет смысла. Негодяй – это все сразу. Все не перекрасишь.
– Угу, – задумался отшельник, – Действительно. Только ведь кто‑то тебе кажется негодяем, а для кого‑то он – хороший… человек.
– Ерунда, – засмеялся Филя, – Мы как‑то об этом говорили с Пустым, у него тогда голова болела, так вот он сказал, что бывает больно, а бывает не больно. И что некоторым, когда больно, нравится. Но боль бывает оттого, что кому‑то плохо. Или чему‑то плохо – голове, зубу, ноге, руке. Твое тело тебе говорит: мне вот тут плохо. И если тебе нравится, когда больно, это не значит, что твоему телу будет хорошо. Боль – это только плохо. Так что если негодяй для кого‑то хороший человек, он все равно негодяй. А кому ты молился?
– Своим богам, – вздохнул Кобба.
– А боги у всех разные? – удивился Филя, – Хантик говорил, что бог один.
– Может, и один, – пробормотал Кобба. – Но с разными именами. Так ведь у богов могут быть и помощники, и подручные, и… разное. Собирайся, парень. Рашпик заглядывал, сказал, что, если мы долго будем собираться, он все съест один.
– Рашпик может, – забеспокоился Филя.
Светлые ели отдельно. Филя вообще думал, что они не выйдут: что им делать у девятой пленки? Когда Пустой выкатил из ангара машину, мальчишка гордо вытирал руки тряпицей. Еще бы: Пустой доверил ему проверить всю механическую часть, хотя всех проблем было – в заползшем между электролистками муравье. Машина, конечно, не могла сравниться с вездеходом, но для поездок по городу годилась. Кабинка на трех человек, за кабинкой – платформа с брусом посредине. Хотя нет, брус Пустой установил сам, чтобы было на чем сидеть.
– Ты думаешь, светлые сядут рядом с нами? – спросил Коркин Филю, подсаживая на платформу Ярку, которая все утро провела в стрельбе из самострела по пластиковой коробке.
– Пустой сказал, что они поедут в кабине, их как раз трое, – заметил мальчишка, – Нам главное – засветло вернуться. Тут ночью такое было…
– Я слышал, – кивнул Коркин. – Только не думаю, что придется возвращаться. Смотри, и светлые с мешками.
Мешки у светлых были смешными. Они и на мешки‑то не походили – так, пластиковые коробки с ручками. Зато у каждого на поясе висели два таких же клинка, как у Ленты, и лучеметы с запасными батареями. Вот, значит, где девчонка вооружилась. А каменный клинок ей, стало быть, дал Лот. У него вроде бы тоже висело что‑то похожее на поясе.
– Знаете, о чем я жалею? – пробормотал, продолжая что‑то жевать, прихлебывая из глинки, Рашпик, – Рассказать некому. Некому рассказать все, что с нами приключилось. Ну Хантику можно. Но он не поверит. Или сделает вид, что не поверит.
– Я подтвержу, если привирать не будешь, – пообещал Коркин.
– И тебе не поверит, – махнул рукой Рашпик. – Ну вот скажи, разве можно поверить, что светлый способен превратиться в такой ужас, в который превратился Вери‑Ка?
Толстяк растопырил пальцы, сделал страшное лицо и зарычал.
– Похоже, – кивнула Лента. – Только имей в виду – мы еще в Мороси, а вот некоторых, как рассказал мне Коркин, тень Галаду накрывает по всему Разгону. К тому же Лот не раз говорил, что чем ближе к огню, тем больше риск обжечься.
– Ерунда! – скривился Рашпик, – Это как порча, а порча к порченым пристает. При чем тут я? Ты просто не знала Вери‑Ка! До баб он был охоч, это…
– Прикуси язык, – посоветовала Яни‑Ра, осматривая машину. – Иначе я тебе его отморожу.
– Как это? – не понял толстяк.
– Вернись в ледяную пленку и высунь язык, – посоветовала светлая, – Увидишь.
– Да ну, – сморщил нос Рашпик, хотел глотнуть из глинки и вдруг выронил ее из рук. Среди разлетевшихся осколков оказался кусок льда!
– Видели мы эти фокусы, – прошипела Лента вослед севшей в кабину светлой.
– Садимся, – скомандовал Пустой, подталкивая оторопевшего Рашпика, – Кто свалится – побежит пешком.
Город, который еще вчера показался Филе негостеприимным, теперь вызывал ужас. Вопросов по поводу отсутствия костей после ночного пиршества ни у кого не возникло. На площади, которая с вечера была завалена трупами, с утра не оказалось даже пятен крови. Едва машина, место за управлением которой занял приободрившийся чернявый Йози‑Ка, пересекла защитный периметр, разговоры смолкли как один.
– А ведь конец базе светлых, – пробормотал, обернувшись на обгорелые ангары и боксы, Кобба. – Такое без связи с Жагатом не восстановить. Ты слышал, парень? И с тросами воздушки все не так просто. Ордынцев, конечно, их беспилотники посекли в предгорьях, а вот горную базу они потеряли.
Филя ничего не ответил. Он помнил короткий и до странности спокойный рассказ Яни‑Ра, что дежурившие на горной базе Вери‑Ка и Твили‑Ра уничтожили в предгорьях атакой беспилотных аппаратов орду вместе с ее главарем, использовали то самое хитрое и страшное изобретение Вери‑Ка, который оказался не просто техником, а каким‑то биотехнологом, но потом Твили‑Ра передала, что нет больше и базы, и беспилотников, потеряна связь со спутником, в отсеках творится что‑то страшное, все горит, но она успела заблокироваться в кабине. Затем связь прервалась, но тень Галаду на мониторе Йози‑Ка рассмотрел. Воздушку пришлось остановить, пожертвовав Твили‑Ра, но Тарану это не задержало.
– Человек не мог уцелеть, падая с такой высоты! – отстранение, словно думала о чем‑то своем, повторяла Яни‑Ра.
Машина ползла по серым плитам почти беззвучно, и все‑таки светлые не могли слышать слов отшельника. Тем не менее Яни‑Ра обернулась, посмотрела на аху через стекло кабины, но ничего не сказала.
– Здесь я шла пешком, – прошептала Лента, щекоча губами Филе ухо, – Боялась страшно, не знала, в какую сторону идти. Второй раз убегала: первый раз плохо кончилось. Полгода играла в паиньку. И пошла в другую сторону, в которой меня и не искали. Дошла до девятой пленки, шагнула, вспомнила все и…
– И… – устал ждать продолжения фразы Филя.
– Проплакала весь день, – ответила Лента, – Заблудилась. Так бы и осталась там навечно, но меня нашел Лот. Отвел к себе. Кое‑чему научил. Кое‑что рассказал.
– А кто он? – спросил Филя.
– Узнаешь, – неопределенно ответила Лента, – Если он захочет, чтобы ты узнал. Только вот я не знаю до сих пор.
– А ты уже не хочешь мстить светлым? – прошептал Филя.
– Мертвых не добивают, – прикрыла глаза Лента.
Четыре мили вылились в почти час неспешной езды по потрескавшимся каменным плитам. Вскоре Филя понял, что чем дальше к западу, тем выше становились здания и шире улицы. Значит, площадь с памятником вовсе не была центром руин. Он даже пытался вставать на брус, чтобы разглядеть, далеко ли тянутся развалины, но, несмотря на то что день был пасмурным, впереди все плыло – как над Гарью в жаркий летний день.
– Что ты там хочешь рассмотреть? – толкнула Лента локтем ерзающего мальчишку.
– Девятую пленку, – недовольно пробурчал Филя, – Пора бы уже. И не так уж жарко с утра, но от камня парит так, что ничего не видно, все расплывается.
– Дурак ты, Филя, – хмыкнула Лента. – Это и есть девятая пленка.
– Так она прозрачная? – вытаращил глаза мальчишка.
– Нет, – закрыла глаза Лента. – Она как зеркало. Как кривое зеркало. С этой стороны.
– Приехали, – объявила Яни‑Ра.
Девятая пленка была лишь немногим выше зданий, и казалось, что она резала поперек не только улицу, но и сами здания. Филя спрыгнул с машины, поправил на плече дробовик и шагнул к колышущейся поверхности, в которой отразился он сам вместе с машиной и друзьями за спиной. С друзьями и со светлыми.
– Подожди, – окликнула его Яни‑Ра.
– Я и не думал совать туда голову первым, – замахал руками Филя. – Я и так помню всю свою жизнь. Она маленькая пока. И в ней не так много хорошего было.
– Я не об этом и не тебе. – Яни‑Ра была напряжена. Она смотрела на механика. – Там, после девятой пленки, все может измениться. Все будет не так, как теперь.
– Все будет так, как есть на самом деле, – сказал Пустой, – Если она и в самом деле возвращает память.
– Как есть на самом деле, не будет никогда, – отрезала Яни‑Ра. – Хотя бы потому, что «на самом деле» у всех разное. И ты, пройдя через девятую пленку, прочитаешь собственное прошлое, а не чье‑нибудь.
– Послушай, – Пустой опустился на край платформы. – Я пять лет прожил по соседству с вашей базой. Я сотни раз пытался поговорить с тобой, с Йози‑Ка, с Рени‑Ка, с Ве‑ Ри‑Ка, со всеми. Как теперь выяснилось, вы держали меня на поводке. Сейчас он оборвется. Тебе есть что сказать мне До того, как я что‑то узнаю сам?
– Того, что хочу узнать я, нет в твоем прошлом, – отрезала Яни‑Ра. – Но ты должен знать: то, что сделал ты, или кто‑то связанный с тобой, или кто‑то, кому, может быть, этот кто‑то пытался помешать, принесло столько горя моему миру, что никакая боль, нанесенная тебе, не восполнит даже его ничтожной части.
– Все остальное после девятой пленки? – переспросил Пустой.
– Да, – кивнула Яни‑Ра, – Но совать в нее голову бесполезно – спроси хотя бы Ленту.
Пустой поднял глаза на примолкшую девчонку, она кивнула.
– Надо проходить сквозь.
– И браться за руки, иначе все прошедшие через пленку окажутся в разных местах, – продолжила Яни‑Ра, – Там можно заблудиться.
– Вы идете с нами? – спросил Пустой.
– Чтобы ты мог получить ответы на все вопросы, – сказала Яни‑Ра. – Так же, как и мы.
– Ну, – нетерпеливо притопнул Филя, – Кто возьмет меня за руки?
– Лента! – протянул руку Пустой.
Филя стиснул ладонь Ярки, которая другой рукой не отпускала Коркина, и с удивлением почувствовал крепкое пожатие Яни‑Ра. Затрясся, вспомнив замерзшую воду в глинке, и тут же устыдился собственного отражения – белобрысого перепуганного коротышки, маленького даже на фоне двух тонких и хрупких женщин.
– Руки не разжимать, – твердо сказала Яни‑Ра. – Один шаг – и все.
– Длинный шаг, – странно высоким голосом отозвалась Лента.
– Долгий, – поправила ее светлая.
– Вперед, – потянул всех за собой Пустой.

43

Коркин не любил вспоминать собственную жизнь. Единственное, чего он хотел, так это вспомнить лицо матери, лицо сестры. Ему всегда казалось, что именно в их лицах было что‑то важное, что‑то так некстати забытое им. Но сестра исчезла из его жизни, когда он был еще слишком мал, а вспоминая лицо матери, Коркин неизменно видел только ее ожоги.
Он шагнул вперед зажмурив глаза – не потому что боялся собственной памяти, хотя не променял бы ее ни на какую другую. Он не хотел еще раз умирать. Не хотел еще раз целый год скитаться по степи. Не хотел терпеть насмешки и голод. Не хотел бояться старосты Квашенки. Не хотел ехать через лес с беляками. Не хотел смотреть, как Пустой убивает Богла, а Ленточка рубится с Сишеком. Не хотел стрелять в Пса и видеть, что пули не причиняют тому никакого вреда. Он шагнул вперед и, прорываясь сквозь распадающуюся на тысячи зеркальных осколков пленку, вдруг понял, что он и так помнит каждое мгновение своей жизни, каждое свое утро, каждый свой день, и уверился, что счастья в его жизни было больше, чем несчастья, просто счастье всякий раз плохо заканчивалось, но, пока оно длилось, он, Коркин, и в самом деле был счастлив.
Он шагнул вперед и почувствовал толчок в живот. Недоуменно опустил взгляд вниз и увидел красное пятно, стремительно расползающееся по рубахе. Испуганное лицо Ярки мелькнуло где‑то сбоку, и Коркин, преодолевая накатывающуюся боль, схватил ее за плечо и задвинул за спину. Перед глазами вспыхнул чей‑то клинок, скорняк сделал шаг назад, чувствуя, что Ярка тут, за ним, и с удивлением увидел у себя в руке тесак Богла, который он давно уже проклял за синяки на коленях и бедре. Что‑то загремело слева от скорняка, он повернул голову и с удивлением увидел Филю с выпученными глазами, который только что выстрелил из его, коркинского ружья и медленно, медленно передергивал, давил на спусковой крючок второй раз. В лицо повеяло ветром, Коркин вновь посмотрел вперед, увидел страшную физиономию какого‑то переродка, понял, что секира, которую тот держит, сейчас проткнет ему и так уже продырявленный живот, но мимо его уха фыркнула стрела, и переродок повалился под ноги скорняку. Где‑то в стороне сначала завизжал, а потом заорал Рашпик, поминая каких‑то то ли богов, то ли духов. Коркин стал поднимать тяжелый тесак, думая сразу о том, что он совсем не похож на прошлого хозяина этого клинка и на предыдущего, и о том, что, когда все происходит так медленно, нужно все делать заранее, потому как иначе он и не успеет ничего. На мгновение ему показалось, что он увидел в клочьях тумана самое страшное, что ему пришлось увидеть в Мороси, а именно – белое женское лицо, на котором и глаза, и нос, и рот были отмечены едва различимыми линиями и ничем больше. Коркин задрожал, едва не выронил тесак, но мимо его уха опять фыркнула стрела, и скорняк удержал его над самой землей. Сразу после этого или через мгновение где‑то в стороне забил пулемет Коббы, затем донеслись его же непонятные ругательства и зазвенел клинок. Через туман прошел быстрым шагом Пустой со сверкающим клинком, с которого стекала кровь. Лента следовала за ним, как тень. Затем мелькнул Рени‑Ка с растрепанной рыжей шевелюрой и сдавленным голосом процедил, что Йози‑Ка убит. Из тумана вынырнула маленькая Яни‑Ра, отодвинула от Коркина Ярку, которая почему‑то оказалась перед скорняком, безжалостно разодрала почти новую рубаху на его животе и опустила в кровь руки. Пламя, которое пожирало потроха Коркина, утихло. Но Яни‑Ра, лицо и одежда которой оказались тоже в крови, сказала на лесном наречии: «Плохо» – и приложила холод к его вискам. А потом туман стал течь не в лицо Коркину, а над ним.
Первый раз он открыл глаза не от рыданий Ярки, хотя рыдала явно она. Он даже пытался высунуть язык и слизнуть ее слезы. Они, конечно, были горячими, но падали Коркину на лоб, и дотянуться до них языком он не мог. Скорняк попытался попросить воды, но тут же понял, что бесполезно одновременно просить пить и доставать языком слезы со лба, а еще чуть позже понял, что не только не может ни сказать ничего, ни слизнуть слезы, но и даже открыть рта. Он пришел в себя от жжения в животе и ТЯЖЕСТИ чуть ниже живота, потому что бестолковый Рук уселся именно там, чтобы вылизать замороженный живот. И правильно: где ему еще было садиться – не тыкать же КОРКИНА в лицо хвостом.
– Он тебя не слышит! – кричала на кого‑то Ярка.
– Да слышит он все, ты Коркина не знаешь!
(Конечно, он слышит, ведь это Филя ругается с Яркой.
Да и кто с ней еще может ругаться? С другой стороны, кто еще, кроме Ярки, мог щелкнуть Филю по лбу? Только она.)
– Коркин, не обижайся, что я твое ружье взял, ты все равно его уронил. Я только один магазин расстрелял, потому что не видно было, куда стрелять. Вот твое ружье, в полном порядке. Ярка, да смочи хоть тряпку ему на губы – видишь, потрескались, он же пить хочет…
– Йози‑Ка убили. Хорошо, что у них ружей мало было, а луков так и вовсе не было. Йози‑Ка тоже в живот попали, но он худенький, да и ружье у того переродка было побольше. Йози‑Ка чуть пополам не разорвало. Он сразу умер. Остальные живы. Коббу сильно посекли, но неглубоко. Рук замучился слюну на него тратить. А Рашпику ягодицу подрезали. Но он не убегал, Рени‑Ка рядом с толстым сражался, сказал, что Рашпик не убегал. В самую гущу схватки полез, пару раз из дробовика пальнул, потом подхватил тесак какого‑то переродка и стал рубиться, тут ему ягодицу и подрезали. А Рук отказался ему ягодицу лизать. Слюны на ладонь напустил и уковылял Коббу долизывать. Уж на что все грустные, даже Яни‑Ра – и та засмеялась. А меня ни разу не ранили, только куртку рассекли, но я зашью. И я двух пере‑ родков подстрелила. Я бы больше подстрелила, но не могла от тебя отойти. Ты не умирай, Коркин. Яни‑Ра сказала, что ты не умрешь, что скорее секиру сломаешь, чем такого Коркина зарубишь, тем более что она брюхо тебе успела подморозить, а там уж и Рук подоспел. И еще Яни‑Ра сказала, что тебя шрам на животе спас – старый страшный шрам: если бы не он, то вязаная картечь все твои кишки бы посекла. Переродков почти полсотни было. Ждали в тумане – хорошо еще, не кучей стояли. А там уж их рубить стали. Пустой и Лента больше всех положили. А вот с Хоной сражаться им Двоим пришлось – еле‑еле ее взяли, хотя Кобба сказал, что Пустой больше Ленту сберегал, чем Хону убить пытался. И Яни‑Ра очень хорошо сражается. Не умирай, Коркин…
– Ты все вспомнил? Это был голос Ленты.
– Да.
Это был голос Пустого.
– Но ты же не изменился. Ты должен был измениться. Ты ничего не хочешь мне рассказать?
– А ты мне?
– Ты и так все знаешь. Или почти все. Мне так кажется.
– Я тебе расскажу. Но чуть позже. Когда с нами не будет Яни‑Ра.
– Это ведь она была Ноттой?
– Да.
– Как ты догадался?
– Жест. У нее и Нотты один и тот же жест. Когда она задумывается или делает вид, что задумывается, она хватает себя за подбородок.
– Да, я помню. Но я никогда не смотрела на нее как мужчина.
– Ты знаешь, а это даже хорошо.
– И мне уже не хочется ее убить.
– Еще захочется.
– Что ты этим хочешь сказать?
– После, Ленточка, после.
– Она сказала тебе: «Ничего личного». Что это значит?
– Она просто постаралась держать себя в рамках.
– Ты самоуверен, как все мужики.
– Да, но только не насчет женщин.
– Как тебе было с ней?
– Очень хорошо.
– И в тебе ничто не шевельнулось?
– …
– Почему?
– Я просто все вспомнил.
– Но хочешь, чтобы тебя по‑прежнему звали Пустым?
– Да.
– И не назовешь настоящего имени?
– Пока нет.
– Почему?
– Подожди немного.
– Почему ты не хочешь говорить на родном языке?
– Коркин может услышать. Ему будет неприятно, если он ничего не поймет.
Коркин приоткрыл глаза. Над головой висело серое небо. Жжения в животе уже не было, но во рту стояла сухость.
– Сейчас, – заторопилась Ярка, и в рот Коркину полилась вода.
– Да не жалей ты воды, – донесся голос Рашпика. – Яни‑Ра уже сказала, что ему можно пить столько, сколько хочет. Ему уже вставать можно, а он лежит третий день!
– Третий день? – зашевелился Коркин и, несмотря на возмущенные крики Ярки, повернулся на бок, потом на живот, встал на локти, подтянул колени, прислушиваясь к разгорающемуся внутри пламени, и стал подниматься.
– Надо мне, надо, – прошептал он, опираясь на плечо Ярки. – Надо. Я сейчас.
Под серым небом росли серые деревья. Из серой земли торчали серые трубы. В отдалении стояли серые дома. И даже костер, возле которого Коркин все‑таки оставил Ярку, показался скорняку серым.
Коркин остановился у серого холодного столба, уперся в него лбом, облегчился, прихватил узлом пояс и услышал в отдалении за спиной голос Яни‑Ра:
– Ты удивляешь меня, механик. У тебя не только машины не ломаются, но и люди.
– Не по адресу признательность, Яни‑Ра.

44

– А переродки бывают нормальными? – спросил Филя у Рашпика.
Они шли уже целый день. Коркин пришел в себя рано утром, еще час бродил вокруг лагеря, разминая живот, слегка перекусил и заявил, что если до той самой крепости всего пара миль, то дойдет. Яни‑Ра усмехнулась, предупредила, что пара миль – это если по карте мерить да девятую пленку с меркой обходить по периметру, а так‑то в последние годы никто еще до Бирту не добирался. Кое‑кто, тут Рени‑Ка поджал губы, даже столбик забивал на пленке и ленту тянул, так пять миль ленты вытянул – и все одно до Бирту не добрался.
– Так никто и не добирался? – заскреб затылок Кобба.
– Точно никто не может сказать, – пожала плечами Яни‑Ра. – Может быть, кто‑то и добирался, но вот обратно не возвращался и о походе успешном не рассказывал.
– А как же разговоры о крепости Бирту? – вытаращил глаза Филя.
– Говорят, что если забраться на высокие дома у девятой пленки, то крепость иногда можно разглядеть, – сказал Ре‑ ни‑Ка. – Только видят ее всякий раз в другой стороне. Я, кстати, видел. В разных местах. Только разве это крепость? Обычный дом. А когда‑то дойти до нее было просто. Бывали мы там…
– Ну что ж, – задумался Пустой, который после девятой пленки стал еще молчаливей. – Пойдем. Куда бы ни пришли, а девятую пленку просто так не минуем.
И то сказать, Филя и посмотреть боялся на девятую пленку изнутри. По первости подошел, хотел вглядеться в клубы дыма, которые словно от костра над землей ползли, – так чуть не обделался. И глаз не защипало, а чуть проморгался – разглядел какие‑то увалы, ложбины, камни и силуэты между ними – страшные силуэты, как тот, что Пустой на стене в своей каморке еще в мастерской нарисовал.
– Тут я и Галаду видела, – положила Лента руку мальчишке на плечо, – К счастью, он меня не разглядел. Кажется.
Тут и время отправляться пришло. Коркин, кстати, никому не позволил ни мешка своего взять, ни ружья. Только все никак сообразить не мог – радоваться ли, что мешок легче стал, или огорчаться, что патронов мало осталось. А потом, когда втянулся в ход, только на кашу на привалах налегал да удивлялся сначала, что на сером огне нормальная каша готовится, а уж потом – что вечер не наступает.
– А ты думал, что мы тут по сумеркам ориентировались? – смеялся над скорняком Филя, – Да мы дни по твоему таймеру отмечали: тут же опять ничто не работает, а твой прибор знай себе отщелкивает, только заводить не забывай.
К вечеру разговоры стихли. Вокруг было одно и то же, хоть и не повторялось никогда в точности. Тянулись не столько разрушенные, сколько брошенные и забытые одноэтажные дома. Поднимались корпуса каких‑то фабрик или заводов. Торчали трубы, тянулись заборы. Шелестели серыми листьями деревья. Несколько раз Пустой, которого вдруг стали слушаться и светлые, приказывал обшаривать дома, но они неизменно оказывались пусты. В домах не было даже пыли. Иногда попадалась сломанная мебель или засохшие цветы, но они тоже были серыми.
– Это не Разгон, – перед последним вечерним переходом сказал Пустой.
– Но и не наш мир, – не согласилась Лента.
– И не наш, – растрепал рыжие волосы Рени‑Ка, которые казались серыми, как и все вокруг.
– Но это все настоящее! – напряг скулы Кобба. – Не мой мир, не Разгон, но подлинный!
– Пленки тоже настоящие, – заметил Пустой, – Но если завтра они исчезнут, ты не только не докажешь, что они были, но и не объяснишь их природы. Мы ходим по окружности в несколько миль, хотя оттопали их уже полсотни. И будем так идти еще долго.
– Если еды хватит, – пробурчал Рашпик, – Тут ни крошки съестного, ни травинки, ни одного живого существа я пока не заметил. А еды у нас не так уж и много! Да и воды всего ничего осталось!
– Не будет еды – вернемся, – пожал плечами Пустой, и все оглянулись назад, потому как стоило собраться вернуться к пленке, достаточно было развернуться – и вот уже она начинала клубиться впереди через милю‑две, разве только никак не удавалось вернуться теми же улицами, которыми от нее уходили.
– А переродки бывают нормальными? – в очередной раз спросил Филя Рашпика, который на каждом втором шаге начинал ныть, что мешки у всех легчают, потому как и еда кончается, и патроны, а резак в его мешке как был тяжелым, так и остался, или ему начинать откручивать от него части и разбрасывать их за собой?
– Ты чего спрашиваешь‑то? – недоуменно обернулся на мальчишку толстяк. – Какими нормальными? Они же пе‑ре‑род‑ки! Ты видел, как их крючит‑то? У одного глаза нет, у другого рога на голове, у третьего кости поверх кожи. Страсть одна. Они переродки, понимаешь?
– Да не о том я, – поморщился Филя, – Ты ж постарше меня.
– И намного! – приосанился Рашпик.
– Ну так и объясни! – потребовал мальчишка. – Вот представь себе, что вот это все – ну рога, глаза, кости – это все как одежда. Панцирь. Шкура. Маска.
– Ну? – поскреб Рашпик покрытый редкой щетиной подбородок.
– А вот если его снять? – начал размахивать руками мальчишка, – Что останется?
– Что, что, – хмыкнул Рашпик, – Потроха. Еще мозги.
– А если и мозги тоже? – не отставал мальчишка.
– Ничего, – начал сердиться Рашпик. – Только я вот что тебе скажу: ничего не останется! Даже если просто шкуру содрать – я вот сдохну еще по ходу дела.
– Ты не понял, Рашпик, – Филя с досадой посмотрел на спину Рени‑Ка, который шагал перед толстяком, – Вот переродки – они изнутри тоже переродки? Или изнутри они нормальные? Вот там, на площади у Чина, торговцы – половина из них переродки. Сам Чин – переродок. Но они же так‑то как обычные люди!
– Понимаешь… – Рашпик, который продолжал во время разговора с мальчишкой вышагивать за Рени‑Ка, остановился. – Мне кажется, что если по нутру разбираться, то половина людей – переродки. Только если потом это нутро распределить по всем, у кого его взяли, ну для сравнения в смысле, да не перепутать, то получится так, что переродковое, поганое нутро не только по переродкам пойдет. Поверь мне, малец, я много встречал лесовиков, которые с лица – ну просто светлые, только что моются пореже. А подойдешь поближе, послушаешь, что говорят, да не дай лес сходишь с ними в Морось – и поймешь, что перед тобой самые натуральные переродоки.
– Рашпик! – донесся крик Пустого.
– Иду! – отозвался толстяк и заспешил вперед.
У ног Пустого лежала крышка от резака.
– Потерял? – спросил механик у толстяка.
– Выбросил, – недовольно проворчал Рашпик, – Она ж тяжелая, сволочь. А толку от нее никакого. Я ее под лавочку сунул – как вы ее разглядели?
– Какую лавочку? – не понял Коркин. – Я ее сразу заметил, хоть она и серая здесь. Она посреди улицы валялась!
– Ты дурак, Рашпик! – взмахнул руками Филя, – Ты думаешь, она просто так тяжелая? Это ж радиатор! Он от перегрева! Вот ведь умник…
– Подожди, – остановил мальчишку Пустой. – Где лавочка, Рашпик?
– Да тут где‑то была, – засуетился толстяк. – Вот заборчик. Хотя нет. Там другой заборчик был. И тут дома, а там фабрика какая‑то стояла. И кусты были.
– Может быть, ее кто‑то перенес? – вмешался Рени‑Ка.
– Это пленка, – понял Пустой.
– Какая пленка? – обиженно проворчал Рашпик, запихивая крышку от резака обратно в мешок. – Я, кстати, больше ничего не выбрасывал.
– Девятая пленка, – ответил механик. – Мы все еще не вышли из нее. Ширина ее где‑то мили две‑полторы. Вспомните. Всякий раз, когда мы хотели вернуться, мы действительно проходили половину мили, милю – не больше. Но никогда не находили знакомых улиц. Да и трудно тут найти. Все серое. Костер потухнет, шаг в сторону сделаешь, уже и кострища не разглядишь. Рени‑Ка, расскажи, как ты тянул здесь ленту.
– Просто, – пожал плечами светлый. – Зафиксировал ее за девятой пленкой и пошел. Вместе с Йози‑Ка. Прошли миль пять. Ленту старались тянуть по прямой, но никуда не пришли. И нигде не пересеклись с собственной лентой.
– Вот, – Ярка протянула руку. – Я подобрала с час назад. Забыла сказать. Отбегала за дом, – Она покраснела. – Там было много.
На ладони недотроги лежала гильза.
– Твоя, Кобба, – заметил Пустой. – Отсекатель ставил?
– Да не до того было, – прогудел отшельник. – Бой внезапно начался. Да я и успел только пару очередей дать, потом пришлось рубиться.
– Без отсекателя, – кивнул Пустой, – Значит, гильзы отлетали шагов на двадцать. А мы шли до них несколько миль. Кто‑нибудь что‑то подбирал еще? Не наше, местное?
– Я подбирал, – потянул с плеча мешок Коркин. – Там в одном доме горшок был с засохшим цветком. Красивый. Ну я землю‑то с цветком засохшим вытряс, а горшок прибрал. Ничей же.
– Давай, – протянул руку Пустой.
Скорняк распустил мешок и с недоумением вытянул пустую тряпицу.
– Нету. Так ведь перевязал я его. Вот и узел.
– Если кто‑то со стороны видит наше путешествие, то, пожалуй, веселится, – скрипнул зубами Пустой, – И над тобой, Рени‑Ка, веселился. Рашпик, а ну‑ка доставай крышку. Коркин, у тебя должна быть веревка. Нужно локтей пять, не больше.
Толстяк с виноватым видом достал крышку, Пустой прикрепил к ней веревку.
– Сам потащишь? – не понял Рашпик, – Имей в виду, она тяжелая. Судя по цвету, ну по тому цвету, что раньше был, бронза, наверное. Или сплав какой с медью. Ты за такие железки хорошую монету давал.
– Может быть, в том‑то и дело? – оглядел Пустой спутников и, размахнувшись, швырнул крышку вдоль по ровной, как стрела, улице.
Она повернула направо через десяток шагов почти под прямым углом. Как летела прямо, так и повернула в сторону, и веревка, которая тянулась за ней на все пять локтей, тоже изогнулась в воздухе. Крышка с грохотом ударилась о стену дома и упала. Рук с цоканьем побежал за снарядом.
– А дальше? – вытаращил глаза Рашпик.
– Пошли, – поправил мешок на плечах Пустой. – Между домами бросим.
Бросков пришлось сделать еще с десяток. На третьем броске крышка развернулась и полетела назад, заставив уворачиваться от нее Коркина, отчего скорняк вновь схватился за живот. Но чаще всего следовал удар о дом или о дерево, после чего Пустой поднимал немудрящий снаряд и запускал его в ту же сторону, пока очередной заборчик, за которым торчали такие же чахлые серые деревья, как и все вокруг, не расползся мглистым туманом и спутники не оказались среди развалин, которые после серых домов и деревьев вдруг показались Филе на удивление цветными.
– Однако надо чинить твой таймер, Коркин! – заорал мальчишка. – Тут утро, а по твоему прибору вроде как вечер должен быть.
– Я подозреваю, что мы были там, – Пустой кивнул на оставшуюся за спиной стену серого тумана, – не более суток. И ширина этой пленки шагов сто, если не меньше.
– Я не вижу крепости, – пробормотал Кобба.
Впереди, насколько хватало глаз, лежали развалины домов, большинство из которых не поднимались выше уровня первого этажа. Улицы едва угадывались среди обломков, деревьев почти не было, но впереди местность понижалась, спускаясь или к некогда застроенному оврагу, или к речушке. Милях в пяти темнела широкой каймой противоположная сторона девятой пленки.
– А переродки тут какие‑нибудь есть? – опасливо спросил Рашпик.
– Неизвестно, – ответила Яни‑Ра. – Вряд ли тут кто‑нибудь бывал в последние годы, когда пленки стали такими, какие они теперь. Но вокруг крепости должна быть последняя пленка. Десятая. Когда‑то она казалась просто тонкой стеклянной паутиной.
– Я ничего не вижу, – объявил Рашпик.
– Она невидимая, – кивнула Яни‑Ра.

45

Коркин помогал Ярке. Собирал вместе с Филей какие‑то деревяшки, но сбегать за водой к речушке не решился. Ярка готовила отвар сухих ягод, чтобы сушеное мясо и сухари не застревали в глотке.
– Там должна быть вода, – сказал Рени‑Ка, – забравшись на полуразрушенную стену. Раньше была, с чего бы ей исчезнуть? В крайнем случае на нашем терминале запасы воды всегда есть. Доберемся – расконсервируем. Так что воду можно не экономить.
– Где терминал? – спросил Пустой, приложив к глазам бинокль.
– Рядом, – показала Яни‑Ра на серые платформы, которые стояли в паре миль вниз по склону, – Терминал аху на той стороне речушки. Да, ближе к противоположному краю. Рыжие, покореженные фермы. Мы их проглядели. Аху проникли в Разгон раньше. Но мы узнали об этом слишком поздно. Наверное, то, что стряслось в Разгоне, зацепило Киссат сильнее, чем нас.
– Думаю, что много сильнее, – медленно проговорил Кобба, – Треть населения погибла. Климатические катаклизмы начали успокаиваться только через пятьдесят лет после того, как беда произошла здесь.
– Нам тоже хватило, – процедил Рени‑Ка.
– Мы довольно быстро поняли причины беды, открыли четырехмирие и стали мониторить Разгон. Потом добрались до твоего мира, – посмотрела на Пустого Яни‑Ра. – Пытались контролировать Киссат, несколько раз сталкивались с их стражами, но они научились блокировать контроль. У них хорошие инженеры.
– Не всем быть колдунами, – скривил губы Кобба.
– Мы не колдуны, – покачала головой Яни‑Ра, – У некоторых из нас есть способности, но уверяю, любые из них проверяются и находят научное объяснение. Из нашей шестерки способности были только у двоих. Йоши‑Ка был отличным эмпатом, я всего лишь могу понижать температуру. В локальных объемах. Но холодильник из меня не получится – больше буду отдыхать, чем морозить.

– Но и инженеры вы тоже неплохие! – заметил Кобба.
– Сначала мы только следили за мирами, потом научились передавать небольшие материальные объекты и возвращать их. Но мы еще только работали над технологией, которая была потом использована в проекте «Нотта» – проекте почти полного энергетического замещения с многосторонней связью, обходились энергетическими дублями, примитивными транспоренами, учились фиксировать пространственные нарушения, когда аху просто проникли сюда и начали свои эксперименты.
– Чем мы отличались от вас? – усмехнулся Кобба. – Тем, что оказались расторопнее?
– Мы хотели это остановить, мы искали причину беды, – объяснила Яни‑Ра, – Мы пытались разобраться в болезни, чтобы залечить рану, а вы ее стали ковырять.
– Оперировать, – не согласился Кобба, – А что вы хотели, чтобы мы делали? Особенно после того как нами были замечены эти ваши транспорены! Или жнецы? Неужели неясно, что любое столкновение цивилизаций неминуемо приводит к их соперничеству?
– Мне неясно, – пожала плечами Яни‑Ра, – К тому же соперничество может быть разным. Ты называешь нас колдунами? Еще обвини нас в том, что мы держали тебя взаперти.
– И меня, – подала голос Лента.
– Но именно вы, – отмахнулась от девчонки Яни‑Ра, – именно вы отловили несколько десятков аборигенов, приняли их облик, а несчастных уничтожили!
– Не ты ли называла аборигенов крысами? – удивился Кобба, – Или не ваши беспилотники уничтожили десятки тысяч степняков?
– Иногда люди превращаются в крыс, – ответила Яни‑Ра. – Даже если внешне они остаются людьми. И это касается не только аборигенов, но и светлых, и аху, да и… – она посмотрела на Ленту, – всех. Степняки напали первыми. И совершили ужасные преступления. Их было необходимо уничтожить. Но большая часть орды осталась цела – кто заставлял ее идти на штурм нашей горной базы?
– Галаду. – Пустой потер виски. – Файк, который вел орду сюда через Морось, сказал, что он – слуга Галаду.
– Объяснения могут быть какими угодно, – усмехнулась Яни‑Ра, – но судить надо по делам.
– И какие же дела за вами? – спросил Кобба, – Кого вы облагодетельствовали?
– Мы проглядели аху, – повторила Яни‑Ра, – Мы отслеживали миры, но не вмешивались в дела их обитателей. Какое нам было дело, что в развалинах кучка аборигенов поднимает из очищенных камней дом, собирает какой‑то примитивный механизм? Наши методы мониторинга не определяли аху как нарушителей границ миров. Мы и предположить не могли, что кто‑то способен пойти другим путем – вместо сложных систем трансляции объекта создать систему его перемещения во плоти.
– Простота и сложность изобретения обратно пропорциональны степени таланта и труда его создателей, – развел руками Кобба.
– Да ладно, – махнула рукой Яни‑Ра. – Мы повторили ваши технологии в течение нескольких дней! Вы просто воспользовались тем, что трещины в границах вашего мира оказались шире, чем в границах нашего. Но когда вы начали прорываться наружу, когда вы попытались разверзнуть ткань Разгона, они сравнялись, и через неделю мы были здесь.
– И начали отстреливать ученых и аборигенов, – добавил Кобба.
– Ученых и аборигенов? – переспросил Рени‑Ка, – Я был здесь в те дни. Безумцев. Вооруженных безумцев. Которые то обращались в аху, то вновь обретали облик аборигенов. Ты вспомни, Кобба, как тебя захватили. Ты убивал всех, кого видел вокруг. А между тем тебя только успокоили. У тебя даже твой клинок отобрали всего лишь на время. Да, пришлось лишить тебя памяти. Только после того как мы поняли, что от тебя ничего не добьешься. Мы поняли, что ты – один из экспериментаторов, но твоя память была заблокирована. Еще до нас! И тебя отпустили. Вместе с оружием. Ты до сих пор считаешь, что сумел бежать?
– Ага! – скрипнул зубами Кобба, – Отправили на край Мороси влачить жизнь изгоя. И навешали на меня маячков, чтобы отслеживать каждый мой шаг.
– Ты бы поступил иначе? – подняла брови Яни‑Ра.
– У меня маячков не было, – заметил Пустой. – Или были?
– С тобой был Йоши‑Ка, – объяснил Рени‑Ка, – А давать тебе маячки… Мы вот пытались машину системами наблюдения нашпиговать, и что?
– Тут творилось что‑то страшное, – прошептала Яни‑Ра. – В первые дни, даже месяцы, пленок не было. Отовсюду лезла какая‑то нечисть. Не материальная, но опасная, с которой было немало хлопот. Мы даже думали, что аху удалось проделать проход за границы четырехмирия. К счастью, это оказалось не так. Их эксперимент прервался. Он не был завершен, хотя ткань мира была значительно утоньшена. Мы попытались проникнуть за ее пределы, но безрезультатно. Трансляция прерывалась немедленно. Прерывалась оттуда. Тогда мы занялись нарождающейся Моросью. У нас были для этого причины. Пусть и не в таком масштабе, но нечто подобное случилось и у нас! Люди вновь стали гибнуть!
– Люди смертны, – заметил Кобба.
– Мы стали перебрасывать сюда оборудование, технику. Сначала построили терминал. Потом, когда Морось начала принимать нынешние границы, поставили базу там, где искажения не мешали работе. Попытались остановить Морось, но только определили ее границы. Построили канатную дорогу за пределы Мороси.
– Сколько усилий и средств потрачено! – покачал головой Кобба. – А толку?
– Ну почему же, – несогласилась Яни‑Ра, – Кое‑что мы успели. Частично разобрались с вашими технологиями. Выяснили, что плоть мира упрочняется, а пленки, как и вся нечисть Мороси, препятствуют этому и питаются из‑за пределов Разгона. Заблокировали терминал аху. Построили современные базы. Перенесли мониторинг четырехмирия сюда. Установили постоянное дежурство. Обнаружили и уничтожили всех уцелевших аху, в том числе тех, кто каким‑то, впрочем, уже понятным теперь образом сумел спастись в другом мире.
– И доставили сюда виновника катастрофы, – хмыкнул Кобба и посмотрел на Пустого, – Или его сыночка, похожего на младшего инженера Мота как две капли воды.
– Я не аху, – процедил сквозь зубы Пустой. – Что ты знаешь о моем отце?
– После расскажу, – рассмеялся Кобба, – Вот доберемся до Бирту – и расскажу. Только отца твоего звали не Мот. Именем Мот звали одного из аборигенов, которого мы отловили для видовой трансформации. Смею надеяться, что косточки настоящего Мота давно сгнили в глубинах Мороси. Разве только…
Кобба вдруг побледнел.
– Разве только твой отец…
– Он не аху, – кивнула Яни‑Ра, – Мы не знаем, кто был его отец. И я ничего не могу сказать насчет катастрофы, которая тут произошла, но мне все чаще кажется, что весь тот ужас, который мы видим здесь последние тридцать пять лет, – это бледная тень того ужаса, который мог бы быть. И, судя по всему, остановил его отец… Пустого.
– Я думал, что он просто ошибся, – пробормотал, опустившись на камень, отшельник, – Я думал, что Мот… что младший инженер Содца просто ошибся. Он что‑то перепутал. И сошел с ума. От осознания беды, которую навлек на Киссат. Я едва не пристрелил его тогда, но он скрылся. Он открыл врата и скрылся. За ним рванулся великий мастер, чуть ли не с десяток лучших инженеров, но тут… Тут мне пришлось бежать. Процесс стал неуправляемым. Вы хотите сказать, что его отец, Содда, точнее, нет – обычный глупый и безмозглый абориген с дурацким именем Мот разобрался в работе сложнейшей установки? Да даже я не смог бы ее остановить! Если только сломать!
– Пустой – отличный механик, – заметил Рени‑Ка, – Возможно, его отец тоже был хорошим механиком.
– И он, для того чтобы уйти в другой мир, всего‑навсего открыл дверь? – расхохотался Кобба.
– Предложи другое объяснение, – развела руками Яни‑Ра, – Но открыл он дверь или не открыл – ключа он никому не отдал. В любом случае вряд ли на это был способен младший инженер Содца.
– Для этого вы его сюда тащили? – закричал Кобба. – Для этого вы стирали ему память? Чтобы выудить его наследственные навыки? Чтобы вырезать из его памяти этот самый ключ? Или чтобы он смог разобраться с изобретением ненавидимого вами Киссата? Чтобы вы смогли захватить его в свои руки? Хотите подчинить себе четырехмирие? Или даже выбраться за его пределы?
– Ты зря кричишь, – ответила Яни‑Ра, – Да, для того чтобы добраться до сердцевины человека, нужен не скальпель, а хороший эмпат. Йоши‑Ка был очень хорошим эмпатом, но даже простой контроль над этим, как ты говоришь, сыном глупого и безмозглого аборигена ему давался с большим трудом. Да, механика мучили боли, но в десятки раз более сильные боли мучили Йоши‑Ка. Он едва держался на ногах от этой боли. Все вокруг считали его пьянчужкой. Но память человека подобна панцирю, который скрывает его истинное нутро. Нельзя добраться до нутра, не разобравшись с памятью. К сожалению, иногда не помогает и отсутствие памяти.
– Что ж, – развел руками Кобба, – на Пустом и на мне вы обломали ваши зубки. Отсутствие панциря не помогло раздолбить ни эту черепашку, ни ту. Я, кстати, помню прежнего Йоши‑Ка. В Поселке я его едва узнал: работа его здорово состарила. Или боль… Может, он и был отличным эмпатом, но никогда не переставал быть мерзавцем. И вот итог его жизни: обиженная девчонка убивает его в честном бою. Шустрая девчонка. Кстати, что вы тут делаете до сих пор? Тем более теперь, когда вас осталось двое, а ваши базы разгромлены? Подождите, сейчас я угадаю. Вы сказали, что плоть мира затягивается. Точно. Я же забыл! Вы уже просто не можете вернуться домой. Связь еще осталась. А вот дырочка захлопнулась. Но надежда не пропала? Вдруг помогут технологии ужасных аху? Так?
– Не совсем, – ответил, поджав губы, Рени‑Ка, – Да, уже больше двадцати лет мы оторваны от нашего мира. Да, у нас есть еще слабая связь. Здесь волею случая задержалась последняя смена, от которой теперь осталось только двое. Но это не значит, что у нас нет задачи.
– И ваша задача – Бирту! – расплылся в улыбке Кобба. – Вы хотите запустить мой проект.
– Остановить его, – процедила Яни‑Ра. – Или он продолжает работать, или что‑то еще не дает развеяться пленкам, поддерживает Морось!
– Там кто‑то есть, – сказал Пустой. – Мелькнула фигура. Я видел человека у терминала аху.
– Может быть, – пожала плечами Яни‑Ра. – Где еще спасаться от нечисти? Если сюда прошли мы, мог бы пройти и еще кто‑то.
– Посмотрим, – задумался Пустой.

46

Завтрак прошел в молчании. Даже Ярка, которая вдруг начала щебетать о чем‑то вполголоса, столкнувшись взглядом с Лентой, испуганно примолкла. Неожиданно с серого неба пошел мелкий дождь.
– Морось – она и есть Морось, – пробурчал Рашпик.
Филя проглотил последний сухарь, запил его сладким отваром, сунул чашку в мешок и вскочил на ноги.
– Разве это дождь? Вот по осени дожди бывают! А уж поближе к Мокрени…
– Никто ничего не говорил о Галаду, – вдруг заметила Лента.
Кобба вздрогнул, поднял голову, посмотрел на девчонку.
– Пошли, – встал Пустой, – Что говорить о Галаду, если он сам о себе говорит. Или эти… которые все время повторяют: «Я слуга Галаду». Или Тарану.
– Ты знаешь слово «Тарану»? – удивился Кобба.
– Вери‑Ка стал Тарану, – объяснил Пустой. – И я встречался однажды с чем‑то подобным. Но тут есть одна тонкость: когда говоришь с Тарану, то говоришь с кем‑то, кто не здесь. С кем‑то, кто далеко.
– Чего он от тебя хотел? – спросила Яни‑Ра.
– Я уж думал, что вы раскопали все, что у меня в голове, – прищурился Пустой, – Ключ он хотел, о котором тут говорили, кстати. Но никакого ключа у меня нет. Пойдем. Посмотрим хотя бы на дверь. И на то, что там работает.
– Следишь за мной? – обернулся Кобба, к которому Филя пристроился сзади.
– С чего ты взял? – сделал удивленное лицо мальчишка, – Мне никто ничего не поручал.
– Оставь меня в покое, – процедил Кобба. – Прибереги свое рвение для болтов и гаек, потому что против меня ты слишком мал.
– Я вообще слишком мал, – обиженно проворчал Филя и обогнал отшельника.
Кобба никогда особенно не нравился Филе, но после утреннего разговора он перестал нравиться ему вовсе. И не потому, что тот говорил так, будто вокруг все ему были должны. Филе показалось, что Кобба врал. Или недоговаривал.
– Не суетись, – пропыхтел Рашпик, когда Филя поравнялся с ним, – Не усложняй ничего. Все идет своим чередом. Конец пути явно близок. Жаль только, что я не вижу накрытого стола и маленького уютного домика. Или большого домика.
– А мне другое непонятно, – вздохнул Филя. – Как они собираются добираться домой? Ну если я понял, то тут все, кроме тебя, меня, Коркина и Ярки, – все гости. Рук, кстати, тоже. И они вроде бы собираются домой. Как они туда попадут?
– Вот в этом между нами вся разница, – отправил в рот сухарь Рашпик, – Ты думаешь о том, как они отправятся домой, а я о том, что будем делать мы, когда останемся без них.
– Ну это не так все сложно, – задумался Филя, – Мы вернемся к той машинке и доедем на ней до купола светлых. Я знаю, как отключить периметр. Потом постараемся запустить воздушную дорогу. Ну придумаем что‑нибудь.
– Все понятно, – кивнул Рашпик, – Ты тоже механик. Только маленький. Высоким ты, конечно, не станешь, но можешь стать толстым. Хочешь, научу?
– Нет, – буркнул Филя и еще прибавил шагу, заметив про себя, что станет он или не станет механиком, через десяток миль точно окажется босым: сапоги держались на честном слове. Нет, с Коркиным расставаться никак не следовало. Или Пустой выгрузил у Хантика несколько пар валенок? Конечно, для лета не самая лучшая обувь, так и до Хантика еще надо добраться. Лучше всего починить воздушную дорогу, оттуда – в горы, потом – в обход Мороси и опять в нее. Только не через лес с беляками, а по холмам. И как же все это? Босиком? Разувать надо было собачников, разувать!
– Дорога.
Пустой остановился. От терминала светлых к пелене пленки тянулась расчищенная от обломков дорога.
– Когда‑то была дорога, – ступила на расчищенный камень Яни‑Ра. – Было время, тут работало до тысячи светлых. Представляешь, с той стороны – смерти и болезни, а тут – надежда на новый мир.
– А потом прошло и то, и другое, – заметил Рени‑Ка– А однажды пройдем и мы. Светлые, конечно, долго живут, но не вечно.
– Да какие вы светлые! – скривился Кобба. – Чего в вас светлого?
– Растений нет, – заметил Пустой, – Деревьев очень мало, и все какие‑то больные. Почти нет травы. Только колючки. А между тем здесь сыро. Непонятно.
– Не растет, – пожала плечами Лента. – Не хочет.
– Тут и человеку плохо, – добавила Яни‑Ра, – Больше недели никто не выдерживал. До обморока. Не сразу чувствуется. Как будто постоянное ощущение тревоги.
– Как рана, – проговорил Коркин, поднимая голову и осматривая тяжелые серебристые платформы со скатами, – Когда в степи засуха и вода уходит из колодца, иногда степняки пьют кровь коров. Живых коров. Немного можно: корова без воды неделю может. Травой только правильной нужно залепить. На ранке кожа тоненькая образуется – видно, как кровь по жилке бежит, страшно смотреть, тревожно.
– Пошли, – выдернул из креплений стальную лестницу Рени‑Ка. – Наверху вода. И еда есть. Концентраты, но все равно. Аварийный запас. Давно мы тут не были.
Филя поднялся на платформу вторым. Подал руку Ярке, подмигнул Коркину и пошел за Рени‑Ка к серебристым, покрытым грязными потеками боксам.
– Вот, – показал светлый, – Это блок питания. Световоды. Трансляторы. Компрессоры. Все работает, но вхолостую. Не пробиться. Это… Это было как тоннель в горе. По тоннелю ездили машины. Тоннель рухнул – машины бесполезны.
– Где вода? – спросил Филя.
– Держи. – Рени‑Ка бросил мальчишке блокиратор. – Вон в том боксе. Возьми пару баллонов. Слева – медицинские наборы. Тоже возьми один. Да! Внизу в пластике рабочая одежда. Комплекты. Белье, комбинезоны, куртки, шапки, ботинки. Возьми один, а то босиком скоро пойдешь. Твой размер – четыре «а».
– А мой какой? – тут же заорал Рашпик.
Рени‑Ка только махнул рукой.
Яни‑Ра молча стояла посредине платформы, словно сию секунду должна была исчезнуть, улететь, уйти. Филя притопнул новыми башмаками, поправил на плечах мешок.
– Куда теперь?
– Ждем команды, – пробурчал Рашпик, потуже завязывая мешок, – Вот ведь, не завяжешь толком! Если бы не этот резак…
– Да, – кивнул Пустой, поднимаясь на платформу, – Не все понятно, но техника интересная.
– Украдено, – проворчал Кобба, сидевший на бухте световода, – Все или почти все украдено у аху.
– Это уже не суть важно, – ответил Пустой.
– Куда теперь? – напряженно проговорила Яни‑Ра.
– Осмотрим терминал аху, – сказал Пустой, – потом пойдем к Бирту.
– К Бирту? – удивился Филя.
Никакой крепости правее терминала аху не было. Те же самые развалины, что заполняли все пространство внутри девятой пленки, лежали и в центре. Только дорога, расчищенная от покореженных ферм аху, обрывалась там же, словно была брошена на полпути.
– Пошли, – безжизненно прошептала Яни‑Ра.
Развалины были не так уж и скучны. Филя, вертя головой во все стороны, заметил немало интересного. Или светлые были не слишком аккуратны, или кто‑то побывал здесь уже после их ухода, но набить мешок отличным проводом, световодами, датчиками и крепежом не составило бы труда. Судя по всему, Ярка была такого же мнения, потому что крутила головой с тем же усердием. Зато Рашпик вовсе не обращал внимания ни на что, только шпынял новыми ботинками попадающие под ноги болты и приговаривал, что есть покупатель – есть цена, нет покупателя – нет цены. Может, и купил бы у него все эти железки маленький механик, да только денег у него или нет, или маленькие.
Полузасыпанная мусором, в каменных берегах журчала речушка. Филя даже наклонился посмотреть – не мелькнет ли рыбка среди валунов, но Лента щелкнула его по затылку и прошептала на ухо:
– Не расслабляйся, Филимон. Мне Кобба не нравится.
– Я не Филимон, я – Филипп, – взвился было мальчишка, но тут же осекся. Вышагивающий впереди Кобба был слишком напряжен. Исчезла недавняя легкость, он шел так, словно нес на плече не пулемет, а бревно.
Терминал аху ничем не напоминал терминала светлых. Ажурные фермы, удерживающие на высоте двух локтей от земли длинную и узкую платформу, покрывала ржавчина. От едва ощутимого ветерка поскрипывали провисшие цепи. Никаких боксов не было и в помине. По углам площадки стояли четыре столба, из которых торчали оборванные световоды. Кобба сбросил с плеча пулемет, прислонил его к покосившемуся железному ящику без дверцы, похожему на разоренное пчелиное гнездо, медленно обошел терминал, погладил столбы, цепи, ловко подтянулся и сел на край платформы. Рук, цокая, запрыгал у него под ногами.
– Послушай, – начал ковыряться во рту Рашпик. – Ты не обижайся, Кобба, но тут и вправду все украли. Ничего не осталось. Ну почти ничего. Только мне кажется, что украденного у светлых нет. Это еще кто‑то сделал. Мало ли!
– Ты ничего не понимаешь, – гордо выпрямился отшельник. – Только неумелые гордецы тащат в чужой мир технику и оборудование. Между тем для путешествия на Разгон достаточно было отражателя! А все оборудование отлично себя чувствовало и в Киссате. Вот и ответь: кто занимался исследованиями, а кто собирался покорить четырехмирие?
Пустой подошел к Ленте, наблюдавшей за Коббой, посмотрел на пулемет, стоявший у ящика, похлопал по плечу Филю:
– И в самом деле, парень. Присматривай за Коббой. Что‑то он мне в последнее время не нравится. Хотя что он тут может сделать? Яни‑Ра, – Пустой обернулся к светлой, – ты говоришь, что путешествия на Жагат стали более невозможны?
– Да, – кивнула светлая, по лицу которой и в самом деле разлилась бледность. – И с каждым годом эта невозможность только упрочивается. Но твой отец не знал этих ограничений. Думаю, что не знал.
Пустой помолчал, отвел взгляд и коротко бросил:
– Я – не он.
Добавил после томительной паузы:
– А что с Киссатом?
– Теоретически проникновения еще возможны, хотя и их возможности сокращаются и уже теперь требуют для заброса огромной энергии. Нет никакого смысла платить такую цену. Куда можно кататься на лошадке, которая кушает золотое сено? Да и этот их отражатель… не работает. Хотя наших блокираторов, я вижу, уже нет. Но и без них никто не сможет это запустить.
– Все, что однажды работало, может заработать вновь, – задумался Пустой, – Интересно, что тут мог делать тот человек, которого я видел?

47

Десятую пленку Коркин разглядел только тогда, когда до нее оставался один шаг. Вот только что впереди лежали развалины, торчала арматура, развевались на ветру обрывки мягкого пластика – и все пропало. Перед глазами все поплыло.
Коркин сделал шаг назад, посмотрел на Пустого. Маленький отряд, включая светлых, замер у границы четкости и тумана, как и скорняк.
– Она непрозрачная, – пробормотал Коркин.
– Я сказала, что она невидимая, – поправила скорняка Яни‑Ра.
– Но я ее вижу, – не понял скорняк, – Вот, – он сделал шаг вперед, – вижу, вот, – вновь шагнул назад, – не вижу. Что это за пленка?
– Это твоя пленка, Коркин, – ответил Рени‑Ка и наклонился, оперся руками о твердое, – Видишь? Я не могу пройти. Посмотри на свои ноги.
Коркин скосил взгляд. Сапоги, порты до колен тоже обратились в туманное месиво, которое стекало на камень и соединялось с пленкой.
– Пленка пропускает по одному. И становится прочнее с каждым годом. Мутнеет, словно сопротивляется чему‑то. Когда я был последний раз, то, шагнув вперед, видел Бирту, а теперь только туман. Тебя она выбрала первым. Пока ты не пройдешь, не пройдет никто.
– Моя бабка, – Коркин покосился на спутников, – всегда говорила: если нельзя что‑то объяснить простыми словами, это самое что‑то – или полная чушь, или выдумка. И почему вы все смотрите на меня? Ярка, иди сюда.
– Нет, – поймала недотрогу за руку Яни‑Ра. – Ее не пропустит. Не мучь девчонку, снаружи никто не останется. Но очередности никто не знает. Ты – первый.
– Мы все сошли с ума, – смахнул со лба пот Коркин. – Вы считаете, что она думает? Она думает как человек? Она выбирает? Что меня ждет там?
– Каждого ждет что‑то свое, – ответила Яни‑Ра, – Меня, к примеру, окатила звериная ненависть.
– Ну это я переживу, – пробормотал Коркин, не сводя глаз с Ярки. – Пусть ненавидит – лишь бы не прикусывала.
– Не трусь, Яр, – сказали губы недотроги, и Коркин шагнул.
Над ним смеялись. Он не слышал хохота, не слышал никаких звуков, но чувствовал смех. И это не был смех человека – это был просто смех. Издевательский, презрительный, уничтожающий хохот. В памяти сразу всплыло давнее: «Хорошо стоишь. Прощу. Уши и нос резать не буду. Освежевывать не буду. Просто убью».
Он вывалился из пленки, словно получил пинок пониже спины. И сразу потянулся рукавом к лицу, чтобы вытереть плевки, которые должны были стекать со лба, с глаз, со щек. Но лицо оказалось сухим.
Перед ним высилась Бирту. Не крепость – обычное здание, разве только окна в его стенах были узки, да и само здание торчало тяжелым серым бруском. Местами его окружал забор, но большая часть ограждения была уничтожена.
Коркин оглянулся. Весь отряд стоял вдоль невидимой ЛИЦЦР. Скорняк помахал руками, но его никто не заметил. Следующим через пленку стал протискиваться Рук. Он прижал уши, вытянул шею, на мгновение обратился в мутное пятно и вывалился через секунду под ноги Коркину, как будто вылез из тесной норы.
– Я здесь, приятель, – наклонился почесать шею ящеру скорняк, поднял глаза и замер: через пленку проходило чудовище. Его голова и плечи обратились горбом, ноги изогнулись, вместо рук повисли костяные клинки.
– Ярка! – оторопел Коркин.
– Ты что? – Она подбежала, обняла скорняка за согнутую спину, за безвольные руки, – Ты что?
– Вот. – Он ткнул вперед пальцем, затрясся, захрипел, глотая слезы мгновенного облегчения.
Через пленку проходило еще одно чудовище. Рашпик. И еще одно. Филя. И еще. Пустой. Лента. Яни‑Ра. Кобба. Рени‑Ка.
– Ну, – с подозрением спросил Рени‑Ка. – Что на этот раз?
– Тарану, – пожала плечами Яни‑Ра, – В первый раз. Но бывало всякое. То обнаженные тела, то скрюченные старостью старики, то крохотные младенцы. Звери. Переродки. Разное.
– И там, внутри пленки, тоже было одно у всех? – спросил Коркин.
– Поспрашивай каждого, поинтересуйся, но вряд ли тебе захотят рассказать, – неопределенно вздохнул Ре‑ ни‑Ка, – Пошли. Больше сюрпризов не будет. Временные помещения для персонала не сохранились – они были из недолговечного пластика, их обрывки сейчас по всему сектору. Осталось только это. Мы тут ни к чему не прикасались. Сейчас и вы насладитесь гением технической мысли аху.
– Эй! – предостерег Кобба. – Тут все заминировано!
– Было когда‑то, – не согласился Рени‑Ка и пошел к зданию. Рук вперевалочку поплелся за светлым.
– Что там было у тебя? – спросил Коркин у Ярки.
– Презрение, – ответила недотрога. – Не так, как бывает на первой пленке. Там оно растет изнутри. А тут словно кто‑то испражняется на тебя.
– Подожди, – постарался улыбнуться Коркин. – Мы еще сами… Мы ему покажем. Или убежим.
– Покажем, – с улыбкой согласилась Ярка, – Покажем и убежим. Чтобы не догнал и не отнял.
Сказала и обняла Коркина, прижалась к нему настолько крепко, насколько хватило сил.
– Ну вот, – пробурчал недовольно Рашпик, – Хорошо, но мне такая девушка не подойдет. Мне рукастая нужна. А то ведь не обхватит!
Отряд потянулся к зданию. Пустой придержал за руку Ленту. Придержал так, словно хотел что‑то сказать, но сказать не смог. Лента вдруг рассмеялась, разом сбрасывая напряжение, и сделала вид, что обнимает Пустого так же крепко, как припала к Коркину Ярка. Девчонка даже оглянулась и подмигнула скорняку.
– Думаешь о том, что здесь делал твой отец, механик?
– И об этом тоже, – с сожалением вздохнул Пустой, когда девчонка отстранилась от него, – Смотрю на здание. Запоминаю расположение окон. Дверей. Впрочем, Рени‑Ка сказал, что двери наружу одни, и они перед нами. Подвальных помещений нет, коммуникаций нет. Они проверяли. С противоположной и с боковых сторон нет и окон.
Выхода на крышу тоже нет. С этой стороны окон двенадцать. И вот что мне кажется. Непохоже это здание на крепость. Уж точно на такую крепость, которую можно было бы оборонять хотя бы с крыши. Кобба лукавил неоднократно. И я не вижу никаких энергетических установок. Обычно они снаружи. Не вижу световодов. Кабелей. Мне все это не нравится.
– Пошли, – потянула за руку Пустого Лента. – Мне многое не нравится уже много лет. К счастью, кое‑что, кажется, мне все‑таки нравится.
Это был мир аху. Ничто из того, что предстало перед глазами Коркина, не напоминало ни механизмов, ни интерьеров светлых. Ничего похожего не попадалось скорняку ни внутри, ни снаружи Мороси. Внутренний объем здания не делился ни на помещения, ни на ярусы. На мощном фундаменте вздымались четыре каменных, окованных железом и обвитых узкими лестницами столба, которые уходили к потолку здания словно гигантские деревья аху, и там, в полумраке, начинались их кроны – шестерни, рычаги, колеса, цепи, зубчатые передачи, оси, валы, гири, лебедки, переходы. Местами сумятица механизмов опускалась почти до пола, местами разбегалась в стороны до стен. В центре между столбами были устроены ворота. Они тоже были выкованы из железа и заключены в арку, к которой вели тяжелые рычаги. Барельефы на колоннах арки и на тяжелых створках заставили Коркина содрогнуться. Они изображали если и не Тарану, то его пальцы – костяные клинки.
– Интересно, – пробормотал Пустой в гулкой тишине, заполняемой только дыханием спутников и чуть различимым постукиванием где‑то под самым потолком. – Интересно.
Механик опустил взгляд на пол, осмотрелся и обернулся к стене, из которой через двенадцать окон падал на пол дневной свет. И его спутники дружно повторили его движение. Пол, выложенный из тяжелых плит, и стены, облицованные такими же плитами, были покрыты странными письменами, которые напоминали нанизанные на прямую линию узлы.
– Это мудрость аху! – гордо произнес Кобба. – Это мудрость аху, изложенная письменами аху! Вам никогда не постичь ее. Вам никогда не прочесть ни одной строчки, потому что мудрость не может быть простой. Это не примитивный язык светлых или тем более лесовиков.
– Оно работает, – подняла глаза вверх Яни‑Ра.
– Я слышу, – кивнул Пустой, – постукивает вхолостую. Маятник в одной из частей механизма не заблокирован. Но это ерунда, ничего не значит. При определенном соотношении передач может стучать десятилетиями… Принцип достаточно простой. Там, там, там и там висят тяжелые гири. У опор – лебедки для их подъема. Основные рычаги где‑то вверху. Похоже на часы. Если снять крышку с таймера Коркина, можно увидеть нечто подобное. Но для часов тут все слишком сложно. Кобба, насколько я понимаю, через эти ворота вы собирались выйти за пределы четырехмирия? Как оно работало? Как все это кручение, щелканье и поворачивание прорывало плоть мира?
– Светлые не смогли извлечь из меня секретов аху за месяцы! – гордо ответил Кобба. – Ты думаешь успеть это сделать за несколько минут?
– Минут? – не понял Пустой, – Думаю, что времени у нас побольше. Ну ладно. Расскажи мне, что тут произошло. Меня интересует мой отец.
– Хорошо. – Кобба вышел вперед, положил пулемет на камень, закрыл на несколько мгновений глаза, потом развел руки в стороны и торжественно начал: – До окончания нашей работы оставался всего один день. Рано утром великий мастер произнес молитву богу аху, призывая помочь его детям вырваться из плена пространства, и мы начали. Восемьдесят подмастерьев, сорок посвященных, десять мастеров аху, трое высших жрецов и великий мастер заняли свои места. Вокруг нас в развалинах городов почившего Разгона бродили опустившиеся до уровня животных жалкие подобия людей, а здесь совершалось великое таинство. До полудня были подняты все гири, переведены в нужное положение все рычаги. Когда солнце Разгона поднялось к зениту и начало сползать к западу, великий мастер начал обряд включения. Он сдвинул главный рычаг, и творение аху заработало!
Все шло так, как и должно было идти. Сначала, как и было рассчитано, на крепость опустился холод. Стены ее покрылись инеем. Облака пара поднимались к потолку от нашего дыхания. Затем машина запела. Стены Бирту заколыхались и исчезли. Но колонны стояли, и машина работала! Нам показалось, что время остановилось в почтении перед гением мастеров аху. Вдруг мы увидели страшных воинов, которые стояли вокруг нас кругом. Вы знаете, о чем я говорю: это были Тарану. Их было множество. Они оставались видениями, но я забеспокоился: вдруг что‑то идет не так? И когда наверху что‑то заскрежетало, я в этом уверился. Великий мастер что‑то кричал мне, но я не мог его услышать – его голос словно таял, даже машины не стало слышно. И тут я увидел Мота. Содда, один из мастеров в облике аборигена Мота, или кто‑то, притворившийся Соддой, твой отец, механик, покинул свое место. Он шел к вратам. Я закричал великому мастеру об этом, затем замахал руками, он обернулся – и все понял. Ворота были закрыты, только машина могла их открыть – машина, которая должна была подарить аху пространство. Но в это мгновение, когда ее работа была прервана в самом начале, ворота были просто пустышкой. Вы можете их обойти со всех сторон: они никуда не ведут. К тому же они были закрыты на ключ, который был только у великого мастера. Мы все замерли. И тут Мот открыл ворота. Он как‑то сумел открыть ворота. По‑настоящему! Несмотря на то что машина уже была повреждена, и повреждена, скорее всего, им! Он открыл ворота, вспыхнувшие по периметру пламенем, и шагнул через пламя в какое‑то месиво, туман, во что‑то вроде этих самых пленок. Он оказался врагом. Я стрелял в него, и даже, кажется, попал, но это не причинило ему никакого вреда. Он был слугой нечисти, потому что сразу после этого один из подмастерьев обратился в Тарану. И началась резня. Огонь на воротах начал тускнеть, но я успел увидеть, что великий мастер вместе с остальными мастерами рванулся за Мотом в ворота. Это все. Я не знаю, как я спасся. Когда я пришел в себя, вокруг были одни трупы. Я обошел ворота со всех сторон: они опять обратились в пустышку. Я вышел наружу и не узнал Разгона. Вокруг творилось что‑то невообразимое. Липкая паутина падала с неба и залепляла все. Трудно было даже дышать. Я пошел куда‑то, куда вели меня ноги. Не помню, сколько времени я шел и как попал к светлым.
– Странно, – проговорил Пустой, – А ведь после девятой пленки должен был вспомнить.
– Тут были трупы, – кивнул Рени‑Ка. – Но мало. Когда пленки только устанавливались, всякая нарождающаяся мерзость бродила везде. И мы застали только следы пиршества. Убрали все, конечно. Пытались изучать эти… часы, но все безрезультатно.
– Мы боялись, что, если ее тронуть, эта машина довершит ужасное дело, – подала голос Яни‑Ра, – Кобба лгал тебе, механик, не во всем, но лгал.
– Я знаю, – кивнул Пустой и пошел вперед. Медленно зашагал вперед, не обращая внимания на Коббу с пулеметом у ног. Его шаги отдавались под потолком гулким эхом, и Коркин вздрагивал при каждом звуке. Скорняку казалось, что еще немного – и все, о чем говорил Кобба, повторится. Пустой дошел до ворот, обошел их со всех сторон, покачал головой, вытащил из кармана тонкую отвертку, загнул ее кончик, вставив его в замочную скважину, поковырял там и со скрипом распахнул створки.
– А замок‑то простенький, – крикнул спутникам. – Тут и ключ был не нужен. Достаточно гвоздя!
– Ты дурак, Пустой, – засмеялся Кобба, – Оглянись. Ты ничего не открыл. Ты не Мот, кем бы он ни был. За твоими открытыми воротами то же самое, что и перед ними.
– Я не дурак, Кобба, – усмехнулся, прикрывая ворота, Пустой, – Я – механик. И вот как механик, который должен уважать точность, скажу тебе, что ты солгал мне. И солгал не один раз. Но вернемся к деталям. Ты назвал себя создателем этой машины, но, следуя твоему рассказу, получается, что великий мастер, чей меч и амулет я храню, отправился за Мотом, забрав за собой всех мастеров. Мне отчего‑то кажется, что Мот именно этого и хотел. Я пока не знаю, что сделал Мот с машиной, но, если бы ты был ее создателем, ты бы починил ее!
Кобба молчал. Пустой встал между ним и спутниками.
Кобба попятился к воротам. Механик медленно вытащил меч. Коркин судорожно сглотнул.
– Кроме этого, ты солгал насчет выстрела, – продолжил Пустой, – Да, мой отец был очень серьезно ранен. Но не выстрелом. Он был пронзен ударом Тарану в спину. Не знаю, как он смог выжить, но это совершенно точно. Ты не упомянул об этом. Но о Тарану рассказал. Объяснение может быть только одно: ты и был этим Тарану.
Коркин потянул с плеча ружье.
– Спокойно. – Пустой расставил руки, в одной был зажат меч. – Это еще не все. И не жмись к воротам: ты не уйдешь через них. К тому же магазин пулемета заклинен – я же механик, да и с Тарану мне уже приходилось схватываться. Также, как и моему отцу. Расскажи правду, Кобба, и тогда я раскрою еще одну твою ложь. Самую большую.
– Хорошо. – Кобба раздраженно отбросил ногой в сторону пулемет, вытащил из‑под куртки серый меч, – Этот меч был у Мота. Как и у каждого мастера. У меня меча в тот день не было. Я обучен обращению с ним, но я был жрецом. Жрец должен разить без меча. Я ничего не понимаю в этой машине, но именно я должен был сопровождать ее запуск молитвой, потому что все, что делается аху, делается для бога аху и во имя бога аху. Когда все пошло наперекосяк, все мастера были на своих местах, там, на лестницах. Каждый следил за своей частью механизма, хотя запускал его великий мастер.
– Среди них были и женщины? – уточнил Пустой.
– У аху нет различий, кто служит богу аху и народу аху – мужчина или женщина, – гордо выпрямился Кобба. – Когда все пошло наперекосяк, когда видения и страшные картины возникли вокруг меня, я почувствовал, как ужас вселяется в мое тело. Мои плечи выросли, мои пальцы превратились в когти, и я перестал владеть своим телом. Все, что происходило вокруг, я видел словно через мутное стекло. Я видел, как мои руки убили двух других жрецов, видел кровь подмастерий, а затем разглядел и Мота, который ковырялся в замке ворот точно так же, как это делал только что ты, механик. И я ударил его в спину, пронзил его насквозь. Но он не умер. Со стоном он развернулся и поразил меня мечом, каким‑то чудом не пронзив сердце. Потом на шрам от его удара Вери‑Ка наложил шрам от орудия светлых, когда они пытались извлечь из меня секреты аху. А тогда я упал. Падал я уже в своем прежнем облике. Я лежал, истекая кровью, тянул голыми пальцами меч из своей груди и видел, как вслед за Мотом в ворота ушел великий мастер и несколько мастеров.
– Почти правда, – кивнул Пустой, – Но ты забыл еще кое‑что. Я знаю несколько слов на языке аху. Я знаю, как пишутся некоторые слова аху. Ты сам мне это показал. И вот что написано в центре стены и что написано на каждой плите пола. «Галаду, приди к детям своим».
– Точно так, – вдруг рассмеялся Кобба, – Ты и вправду хороший механик, Пустой.

48

– Только охотник плохой, – раздался знакомый голос за спиной.
Филя обернулся и похолодел. В здание входили два десятка аху, а совсем рядом, в пяти шагах, стоял Ройнаг и, прижимая к белой шее короткий нож, держал за горло Яни‑Ра. Рени‑Ка дернулся, но в тот же миг из странных коротких ружей ударили молнии, и светлый скорчился от боли на плитах.
– Немедленно все кладем оружие на пол, – скомандовал Ройнаг и, выждав мгновение, выстрелил из своей трехстволки в Рука, который с хриплым цокотом закувыркался под ноги Коркина. – Не скрипи зубами, скорняк. Порция хорошей дроби еще ни одной заднице не повредила. Но следующей будет Ярка. Я, конечно, хотел бы поджарить светлую, но ее придется оставить на крайний случай, если Пустой будет делать глупости. Хотя на хорошую поджарку может рассчитывать каждый.
– Хорошо, – раздался голос Пустого.
Филя растерянно завертел головой.
– Кладите, – глухо проговорил механик, протиснулся меж друзей и положил на пол клинок.
Филя опустил дробовик. Звякнул ружьем Коркин. Закряхтел, отвязывая от пояса тесак, Рашпик. С перекошенным от злости лицом положила на пол все три клинка и лучевик Лента.
– Все! – повысил голос Ройнаг. – Я сказал: класть все оружие!
В кучу добавились ножи, тесаки, самострел Ярки. Рой‑ наг сдернул с пояса Яни‑Ра лучевик, два клинка. Один из воинов аху разоружил Рени‑Ка.
– Вот так‑то, – проговорил Ройнаг и усмехнулся, – В сторону, все отходите в сторону! Пустой, нож!
– Остался в пасти одного чудовища, – развел руками механик.
– Короткоствол! – потребовал Ройнаг.
О камень звякнул пистолет.
– Игрушку свою давай! – крикнул Ройнаг, – Дробовик!
Пустой выложил дробовик.
– Вроде все?
Ройнаг провел свободной рукой по щеке Яни‑Ра, стиснул в ладони ее грудь, ущипнул за бедро, потом пнул ее коленом в зад.
– Иди к своим крысам, светлая. Пока иди.
Яни‑Ра с побледневшим лицом пошла к спутникам.
– И ты иди туда же, Пустой, – мягко проговорил Кобба.
– Она не простит тебе, Ройнаг, – заметил механик, помогая подняться Рени‑Ка.
– Прощение – это не то, без чего я не могу обойтись, – пожал плечами Ройнаг, – Кто там? Коркин, подбери эту падаль!
Скорняк метнулся вперед, поднял скулящего Рука.
– Что дальше, высочайший? – повернулся к Коббе Ройнаг.
– Вот как? – удивился механик. – Ты не только самый правдивый из присутствующих, но еще и самый высокий?
– Теперь смени лицо, – кивнул Ройнагу Кобба, не обращая внимания на механика. – Здесь нам незачем таиться. Тем более что в прошлый раз наша таинственность закончилась не слишком хорошо.
Ройнаг прижал собранную горстью ладонь к груди, склонил голову и через мгновение начал меняться. Заострил подбородок, увеличил лоб, плечи, скулы, прищурил раскосые глаза, рассмеялся крепкими смуглыми губами.
– Что так красавец, что так, – заметил Пустой, – Я, правда, видел женщин аху, они гораздо симпатичнее. Но это уже личное. Так это ты, Ройнаг, шлялся возле вашего терминала? Как ты сюда добрался? Ну почему ты спрыгнул перед первой пленкой, я уже понял, но путь через Морось был нелегким!
Ройнаг посмотрел на Коббу, дождался его кивка и ответил:
– У меня был приятель Файк. Так что до базы светлых я добрался легко. Верхом на лошади в хорошей компании.
– Понятно, – кивнул механик, – Ведь вы слуги одного… бога? Ну ладно. А как ты преодолел девятую пленку? И как ты запустил терминал? Или только снял блокировку? Ведь твои бойцы прямиком из Киссата? О! Среди них и офицеры! Сомневаюсь, что где‑то здесь ждали своего часа два десятка молодых аху с хорошо заряженными излучателями, да еще в новенькой форме, мягких сапожках, что позволяют передвигаться бесшумно!
– Ты очень любопытен, механик! – поднял руку Кобба, – Но глуп. Я уже встречал это странное сочетание. Даже среди аху. Те, кто славился мастерством в технике, в науках, очень часто оказывались глупцами во всем остальном. Ведь именно по этой причине никто не выжил из тех, кто ушел вслед за Мотом во врата? Но я не буду тебя расспрашивать о них – мне нет до них никакого дела. Я просто докажу всем твою глупость. Ройнаг всего лишь верный воин, который вместе со мной пережил эти годы, выполняя мои указания, но даже его простая исполнительность оказалась выше глупости так называемых умников. Он добрался сюда вместе с ордынцами и переродками и решил ждать вас в девятой пленке. Но в драку не полез, а стал следить за нами. Сумел переговорить со мной. Я – не механик, Пустой, но я раньше тебя нашел гильзы и раньше тебя понял, как пройти через пленку, и сказал об этом Ройнагу. Он только очистил терминал, а уж вызывал отряд я. Да, все оборудование находится на Киссате. И отряды воинов дежурили там же много лет. И продолжали бы дежурить столько, сколько нужно, пусть даже плоть мира начинает затягиваться, пусть даже для запуска установки потребовалась огромная энергия! Но главное, что для нее требовалось, – маячок!
Кобба кивнул Ройнагу, и тот бросил ему брелок‑пирамидку. Пустой схватился за карман.
– Да, – кивнул Кобба. – Выброси то, что у тебя в кармане. Я опасался, что мой план не осуществится, когда вставил маячок в соты и прикрыл его пулеметом, но ты ничего не понял. Также не понял, что я тщательно запоминал его размеры и вид, когда ты показывал его мне в своей мастерской. И не видел, как я, оставаясь на посту, вырезал из твердого пластика копию, раскрашивал ее, сплетал цепочку. И подменил уже под куполом светлых. И тогда ты сунул ее в карман, не глядя. И вот результат.
– И что дальше? – хрипло спросил Пустой.
– А дальше все просто, – пожал плечами Кобба, – Я не прошу, чтобы ты открыл врата, как это сделал твой отец. Ты – не он. Я уже видел, как ты расправляешься с замками, но тут твоего таланта не хватит. Ограничимся доступным. Ты ремонтируешь установку и запускаешь ее.
– А если я этого не сделаю? – спросил Пустой.
– Тогда я убью твоих друзей, – развел руками Кобба. – Их у тебя… Считая сторожевого ящера, восемь. Ну пусть семь с половиной. Не столь уж ценна эта тварь. Так что у тебя семь с половиной поводов подумать над моим предложением.
– Зачем тебе это, Кобба? – медленно проговорил Пустой.
– Зачем мне Галаду? – не понял аху, – Опять глупый вопрос. Нужно уметь спрашивать, механик. Правильный вопрос должен звучать так: зачем я ему? Когда ты задаешь вопрос, зачем тебе нужен бог, ты обманываешь сам себя. Зачем ты нужен богу, механик, – вот правильный вопрос!
– А ты уверен, что Галаду – это бог? – спросил Пустой.
– Этот вопрос ты задашь ему сам, – уверенно пообещал Кобба.
– Я согласен, – кивнул после короткого раздумья Пустой, – только мне будет нужна помощь моих друзей. Их всего семь с половиной, а у высшего мастера тут, помнится, было десять мастеров и куча подмастерьев? Мне нужна помощь всех моих друзей и хороший инструмент.

49

– Вот уже и светлые стали тебе друзьями, – сказала Лента.
Пустой посмотрел на Коркина, который позвякивал цепью лебедки, поднимая тяжелую гирю, потер глаза.
– Ты неправа. Они не стали друзьями. Они просто перестали быть врагами. Или никогда ими и не были.
– Она была той самой женщиной, которую ты искал, – упрямо повторила Лента. Ее гиря уже поднялась до потолка, но она продолжала дергать цепь, словно и не замечала, что та уже не поддается.
– Послушай… – Пустой поймал ладонь девушки, посмотрел сквозь Коркина, словно скорняк и не пыхтел поблизости, поднимая самую тяжелую гирю, словно того вовсе не было рядом, – Я хочу тебе рассказать. Именно теперь. Сейчас. Потому что не знаю, что будет через час. Но хочу, чтобы ты знала. Я расскажу тебе только самое главное из того, что вспомнил. А я вспомнил очень многое, в том числе и то, чего не вспомнил бы в противном случае никогда. Я увидел маму, которую до этого видел только по фотографиям. Увидел ее живую. Увидел, как она радовалась мне, увидел, как она плакала об отце. Увидел, как ее не стало. Ты знаешь, сложись как‑то все иначе – я бы построил дом возле девятой пленки, чтобы каждый день погружаться в то, с чем не столкнусь наяву уже больше никогда. И вот я видел, как ее не стало. Это сделал кто‑то из светлых. Не знаю кто – Рени‑Ка или кто‑то другой, – они в том состоянии все были на одно лицо. Да, конечно, они просто пытались убить меня еще младенцем: откуда им было знать, что, направляя на меня нейтрализатор, они убивают всех, кто стоит рядом. Я не простил им этого, но я не буду выяснять, кто именно был под маской. Потом они пытались убить меня, когда я вырос.
Там, у нас дома, что‑то пошло не так, и они взялись за меня всерьез. Сначала попытались выкинуть из мира с помощью нейтрализатора, потом уничтожили мою жизнь. Все, что я создал. Решили, что, если хочешь сдвинуть человека с места, надо лишить его корней. Они делали все, чтобы я оказался здесь. И они этого добились. Я не знаю, принесет ли это им удачу, но знаю точно, что даже мифическая возможность вернуться домой не была для них главной. Они бились от отчаяния. Главное для них было – остановить это все. Прекратить!
– То самое, что именно теперь ты пытаешься запустить вновь? – спросила Лента.
– Отчасти так, – усмехнулся Пустой, – И вот я здесь. Мои друзья или мертвы, или далеки от меня. Мое сегодня – крайне сомнительно. Мое будущее… Скажем так: оно пока неясно. Но прошлое у меня все‑таки есть! И в этом прошлом мой отец, о котором я почти ничего не знаю и который тридцать пять лет назад стоял среди вот этих шестерен, вовсе не собирался взваливать на меня того, что он здесь не успел доделать. Но так случилось. И я здесь. В том числе и по воле светлых. И по воле аху, кстати. И по воле того же самого Галаду, чей Тарану уничтожил очень многих людей и там, у нас дома. Твоего отца уже нет, Лента. Кто‑то из светлых убил его в тот момент, когда он едва не рассказал мне чуть больше, чем нужно было. Пять лет уже прошло, как его нет.
– Я знаю, – помрачнела Лента и тоже посмотрела сквозь Коркина, словно он был склеен из прозрачного пластика, – Я почувствовала. Через тринадцать лет, как попала сюда. Мне было двадцать три. Да‑да, это заслуга Мороси, что я так выгляжу, мне уже двадцать восемь. К тому времени я уже повидала многое, Лот давно переправил меня к Сухой Брише, и вот пять лет назад у меня внутри что‑то словно оборвалось. Я возилась с отварами для больных, и уронила ложку в котел, и опустила руку в кипяток, но боли не почувствовала. И даже ожога не случилось. Я почувствовала, что отца нет. Просто у меня никого не было, кроме него, хотя я очень была обижена на него.
– Он любил тебя, Ленточка, – сказал Пустой, – За секунды перед смертью, когда я показал ему твою фотографию, он вдруг переменился. Его словно перекосило. Вся боль, что копилась в нем долгие годы, хлынула наружу. Он почти закричал мне – спаси ее, выручи. Помоги. Кляну тебя, попадешь туда – вытащи ее. Она – все! Все из‑за нее. Только из‑за нее. Поклянись.
– Так ты выполняешь клятву? – спросила Лента.
– Я не успел поклясться, – развел руками Пустой.
– Отлично, – стиснула зубы Лента, – Я не люблю клятв.
– А я и не стану тебе клясться, – ответил Пустой.
Только и всего? Или Коркину так показалось, а на самом деле он сказал больше?
– У тебя есть жена, – прикусив губу, шмыгнула носом Лента. – Умная, красивая, пусть и не такая красивая, как была, но с женами это случается со временем. Правда, мне кажется, что она все‑таки постарше тебя лет на… много. Но светлые стареют гораздо медленнее. Или тебя не устраивает ее нынешняя внешность?
– Она красивая, – пожал плечами Пустой. – И внутри, скорее всего, осталась той же самой. То есть я думаю, что она не врала мне, когда мы были вместе. Не врала в главном. Но в том‑то и дело, что главное от неглавного отделить невозможно. Пусть даже в этом не было ничего личного. Или даже было.
– Я видела нечисть, – сказала после паузы Лента, – Я всегда видела что‑то, чего не видел никто. Мама убаюкивала меня, но она не видела, а я видела. Я, кстати, говорила в детстве на двух языках – да, вторым был ливский. Теперь‑то уж я все забыла. Отец злился, когда я, кроха, переговаривалась с ней на непонятном. А потом стала появляться нечисть. Много нечисти. Нечисть отсюда, механик. Эти крылатые бестии из‑за девятой пленки, беляки, голые кошки. Мы жили под Красноярском на маленькой станции, я только‑только пошла в школу, отец пропадал в части. Наверное, там была какая‑то, как ты говоришь, трещина в ткани мира. Нет, конечно, нечисть не появлялась там во плоти, но терзать душу она могла и так. Я часто видела странные тени. Они пытались задушить мою мать. Она любила ворожить, но все на уровне баловства. Не знаю, но, когда она жаловалась на головную боль, я видела какие‑то тени, которые душили ее. Я даже пыталась что‑то объяснить ей, но… Отец пропадал на работе, привозил какие‑то таблетки. Короче, я пришла домой и увидела, как какая‑то тварь душит мою мать. Я схватила топор и ударила ее. И убила. Но мать была уже мертва. У нее просто разорвалось сердце. Когда домой вернулся отец, трупа чужака уже не было. Это был ка‑ кой‑то слизняк вроде огромной пиявки. Он растворился. Или его не было вовсе. Но мать умерла не от удара топором – я только разрубила край стола. У нее на самом деле разорвалось сердце. Потом Лот мне объяснил, что в трещины мира могут заползать невообразимые твари, которые вовсе не имеют своих миров, и что, скорее всего, их привлекала не моя мать, а я, потому что они хотят тех, кто их видит. Те, кто видит, наделяют реальностью тех, кого нет. Может быть, это и привлекло светлых? Я могла послужить им: ведь у них не было уже связи с их миром. Или она была затруднена. Но тогда… Тогда я билась в истерике и пыталась доказать, что мать убита каким‑то чудовищем. Я так подробно описывала отцу эту картину, показывала зарубку от топора на столе, что он решил, будто я сошла с ума. Испугался, что лишится и дочери. И сам стал повторять мне, что это он убил тварь, и повторял до тех пор, пока не поверил в это сам. А потом пришла Нотта. Она познакомилась с отцом и стала жить с ним, как жена. Знаешь, он был счастлив. Я даже думаю, что не менее счастлив, чем ты. Она была… хорошей женой. Кто бы ни скрывался тогда под ее личиной: Яни‑Ра, Твили‑Ра или даже Вери‑Ка. Но скорее всего, это была Яни‑Ра. Хотя бы потому, что я ее никогда не видела, когда уже жила на базе светлых. Меня, впрочем, допускали далеко не во все боксы. На земле Нотта часто исчезала. Как говорил отец, ездила в командировки. Он и сам потом стал ездить в такие же командировки. Однажды она вернулась с большим деревянным ящиком. Отец сказал, что это какой‑то секретный аппарат, который нашим разведчикам удалось украсть у иностранных разведчиков, и об этом никто не должен был знать. А потом он сказал глупость – сказал, что с помощью этого прибора можно читать мысли людей.
– И ты… – начал Пустой.
– Мне было тринадцать, – пожала плечами Лента. – Я, конечно, вышла из детского возраста, но была еще круглой дурой. Я осталась дома одна, открыла ящик, нашла провод, какой‑то шлем, воткнула вилку в розетку, натянула шлем на голову и увидела, как в комнату входит Нотта. Не скажу, что я испугалась. Я подумала, что сейчас она заберет у меня это устройство, а ведь я могла бы узнать, что обо мне думает эта женщина на самом деле. И что она думает о моем отце. И я выкрутила единственную рукоять до упора влево.
– И оказалась здесь, – продолжил Пустой.
– Далеко отсюда, – призналась Лента. – В какой‑то степи, где трава была как стальная проволока, а с неба лился желтый дождь, от которого кожа начинала слезать. Но меня быстро нашли. Появился какой‑то человек в сером, потом прилетел беспилотник, в котором для меня обнаружился закуток. В тот же день я оказалась на горной базе, а к вечеру прибыла по канатной дороге в основную. Там мне и рассказали все…. И то, что мой отец работает уже на светлых, и что я зря сунула голову в это изобретение каких‑то плохих аху, и что устройство сгорело и я сама чудом осталась жива, и что меня вернут при первой возможности. Но возможности пришлось ждать слишком долго, и я сбежала.
– Подожди, – нахмурился Пустой. – Это было когда?
– Весной, – наморщила лоб Лента, – Я заканчивала шестой класс.
– Так ты, выходит, неуч? – воскликнул механик.
– Пустой… – На ажурной лестнице, с опаской поглядывая вниз, появился Рашпик, – Там внизу Кобба и этот, ну который был раньше Ройнагом. Они спрашивают, скоро ли ты закончишь.
– Иди, Рашпик, – кивнул Пустой. – Скажи, что скоро.
– Пустой… – Рашпик почесал затылок, – Мы уже все гири подняли. И смотрю, Коркин зря цепи дергает: его гиря тоже поднялась. Я спросить хотел. Точнее, сказать.
– Говори, Рашпик, – разрешил Пустой.
– Дело вот в чем, – замялся толстяк, – Меня же Бриша не разрешила оставить – сказала, что что‑то черное у меня внутри. Ну если она не может меня проглядеть! А тут еще Филя мне наговорил, что тот, у кого черное внутри, тот может стать Тарану. Так вот, я, конечно, не Хантик, и не Филя, и тем более не этот Коркин, который задаром валенки раздает, я сам ему до сих пор пять монет за валенки должен, ты уж прости меня, Коркин, рассчитаюсь, как мне механик деньги заплатит. Но я про другое – я про черное. Я не хочу быть Тарану, Пустой. Я даже согласен, если меня настоящий Тарану на части порвет, но сам Тарану я быть не хочу, поэтому сейчас все тебе скажу. Я, Пустой, плохой лесовик, или разгонец, как там у вас. Я воровал много, и у Хантика, и у тебя, и Филю обманывал, и карманы обчищал у пьяных, что у Хантикова трактира валялись, но самое главное не это. Ты уж прости меня, Коркин, но того лесовика, который Ярку побил, она не убивала. Я у нее стрелу украл, лук взял у старого бондаря да дождался того гада в прилесье. И прострелил ему причинное место. И обобрал его, вот.
Сказал и зажмурился и только руки пальцами перед собой растопырил, чтобы разглядеть, превращается он в Тарану или нет.
– Ну, – нетерпеливо пробубнил Рашпик, – что дальше‑то?
– Иди, Рашпик, – сказал ему Пустой, – все в порядке. И ты иди, Коркин, здесь все, что можно было сделать, уже сделано. И ты… – Он обернулся к Ленте. – Ты ведь еще что‑то хотела сказать?
– Я знаю, как тебя зовут на самом деле, – прошептала девчонка.
– Откуда? – удивился Пустой.
– Я нашла на теле Сишека твое свидетельство о браке. Старик зачем‑то его хранил. И там написано и мое имя тоже.
– Нотта выдавала себя за тебя, – объяснил Пустой, – Уничтожь его.
– Бедный мой отец, – покачала головой Лента, – Он любил ее не как дочь.
– Фотографию не уничтожай только, – попросил Пустой, – Мы начнем с нее наш альбом. Я хочу, чтобы у нас был альбом.
– У нас? – переспросила она тихо.
Коркин уходил медленно, голоса Пустого и Ленты становились все тише, но он продолжал прислушиваться к каждому слову, хотя не все слова понимал. Но ему казалось, что они говорят о чем‑то важном. Наверное, так и нужно было, особенно перед смертью. Нет, что ни говори, а Пустой – сумасшедший.
– У тебя красивая фамилия. Ты из французов?
– Нет, из немцев.

50

– Ты можешь теперь ответить мне, почему старший мастер отправился вслед за Мотом? Почему он не остался здесь и не исправил механизм?
Голос Коббы, который стоял в центре зала с двумя обнаженными клинками в руках, метался между колоннами, взлетал к потолку и звенел в деталях загадочного устройства. По крайней мере, Филе устройство казалось загадочным. Но еще более загадочным Филе показалось поведение Пустого. Нельзя сказать, чтобы механик не волновался, пот лил с него градом, да и пальцы дрожали, чего до сей поры мальчишка не замечал ни разу, но за ремонт Пустой взялся явно не с той стороны. Сначала он целый час бродил по решетчатым переходам и всматривался в шестерни и рычаги, даже пытался сдвинуть некоторые из них или посчитать количество зубцов. Потом он дал Ярке банку с графитом и отправил смазывать все те сочленения и узлы, которые перед этим пометил мелом. Филя, конечно, отправился вслед за недотрогой: мало ли что у нее пальцы самые тонкие – так смазывать тоже с умом надо. Однако после этого Пустой вовсе задал всем загадку – даже Яни‑Ра, которая посматривала на механика с надеждой, сменила надежду на отчаяние. Пустой начал стучать по колоколам. Тяжелые цилиндры, которые висели под самым потолком и к которым подходили то ли молотки, то ли гладилки с ребристыми серыми колесами, занимали ряд от одной торцевой стены до другой. И вот Пустому вздумалось бродить по этой лестнице и стучать по этим цилиндрам универсальным ключом. У Фили даже голова разболелась – хорошо еще, что стучал с каждым ударом Пустой все тише и тише, а потом и вовсе начал скрести колокола (или как они там назывались: у Пустого был такой же, только маленький – Филя каждый раз, заходя в склад с глинками, головой о него стучался) металлической щеткой. Филя даже спросил в сердцах, смазывая те самые приводы на молотках и гладилках: скрести‑то их зачем? Пустой посмотрел на него сначала как на пустое место, а потом пробурчал сущую глупость: чтоб блестело. У Фили даже настроение испортилось. Хотя с чего ему было быть хорошим? В дверях здания расположился с пулеметом, который аху без труда привели в порядок, Ройнаг, посредине зала прыгал с мечами и бормотал какие‑то молитвы мерзкий Кобба, а Коркин бродил за Яркой и ныл, что именно он на собственном горбу притащил из леса в мастерскую к Пустому этого негодяя. Хорошо еще, хоть Пустой перестал в конце концов стучать по колоколам и определил всем своим «приятелям», кому какие лебедки крутить, какие гири подтягивать к потолку. Тут Коркин от Пустого отстал, потому как пошел тянуть самые большие гири, что висели за воротами. Зато Филе достались мелкие гирьки – он еще подумал, когда вздергивал их одну за другой, что если сломает хоть одну лебедку, то подметанием какой‑нибудь улицы явно не обойдется, хотя Пустой с ним и за прошлую лебедку не рассчитался.
Гири заняли места в контрольных точках, и Филя бросился разыскивать Пустого. Не то чтобы подивиться на его чудачества, но хотя бы расспросить, что это за устройство, зачем столько колоколов, и если это музыкальные часы, о которых Пустой как‑то ему рассказывал, то где тогда стрелки или цифры? Или весь секрет в двенадцати окнах? Нашел Пустого Филя быстро, но Лента, которая ходила за механиком как страж, не дала произнести мальчишке ни слова. Пустой стоял возле Рени‑Ка и Яни‑Ра и вертел на пальце черный диск‑настройку к нейтрализатору. Рени‑Ка что‑то Пустому объяснял, а тот подносил диск к уху, прислушивался к едва различимому жужжанию или звону, вставлял в диск нейтрализатор, поворачивал его и так и этак и вновь что‑то слушал и прикидывал.
«Беда», – разочарованно подумал Филя, особенно когда поймал взгляд Яни‑Ра. Вся былая спесь со светлой куда‑то слетела, и осталась только боль, разочарование и ненависть. Одно было непонятно – на кого ненависть была обращена: на Пустого или на Ройнага, что посмел пнуть светлую коленом. Хотя Филя и сам бы с удовольствием пнул Яни‑Ра коленом, правда, сделал бы это медленно и нежно. И лучше не коленом, а ладонью. Тут Яни‑Ра словно поняла, о чем думает мальчишка, потому что глаза ее вспыхнули гневом, а стиснутый кулак недвусмысленно закачался именно в адрес помощника Пустого. Филя тут же ринулся прочь, едва не свалился с лестницы, но зацепился за колокол, который громыхнул так, что со стороны механика донеслось гневное:
– Уволю, Филипп!
Пришлось вовсе спрятаться за одну из колонн и через какие‑то минут пять гадать, зачем Пустой вместе с Лентой выбивают шпонки и переворачивают некоторые шестеренки, а некоторые меняют местами. Так что теперь, когда всех помощников Пустого согнали в кучу перед вратами, включая и раздраженно цокающего, волочащего подраненный хвост Рука, Филя был точно уверен, что Пустой собрался уйти из жизни с музыкой, а именно – с колокольным звоном. Жаль только, публики было маловато: Кобба выгнал воинов аху охранять здание снаружи.
– Есть хочу, – проворчал Рашпик, но тут на вопрос Коббы начал отвечать механик:
– Причина мне стала ясна после того, как я осмотрел весь механизм.
– Не хочешь ли ты сказать, что понял его принцип работы? – спросил Кобба.
– В общих чертах, – кивнул Пустой. – Хотя, признаюсь, иногда для ремонта какого‑нибудь устройства необязательно знать, как оно работает в целом. Ломается‑то иногда только какая‑нибудь часть!
– Короче! – потребовал Кобба.
– Короче – значит, короче, – согласился механик. – Те колокола, которые наверху, навели меня на мысль, что воздействие на плоть Разгона осуществлялось звуком или, проще говоря, колебаниями.
– Догадаться было не так сложно, – перебил механика Кобба.
– Именно, – согласился Пустой. – Оставалось только понять, каким звуком, в какой последовательности и как это происходило. И мне удалось восстановить все происходящее именно с точки зрения этого замечательного в своем роде устройства. Тридцать пять лет назад или чуть раньше точно так же, как и теперь, это устройство было готово к работе. Мастера подняли гири, смазали все узлы и шарниры, колокола были отстроены по определенному тону, и по сигналу жреца, – механик с легким поклоном показал на Коббу, – включили эту машину. Насколько я понял, ткань мира, я имею в виду Разгон, на тот момент была весьма ослаблена. То есть она благоволила к испытателям, которые хотели ее разрушить.
– Пронзить! – выкрикнул Кобба. – Открыть! Распахнуть для высшей силы! Для покровителя аху!
– Это вы так думаете, – заметил Пустой. Но тут же добавил: – Впрочем, когда механик чинит машину, он предполагает, что ее владелец может загнать ее в болото, – ну так у него и работы от этого не убавляется. Так вот что тут произошло. Мне кажется, что мой отец, – Пустой стал серьезен, – не хотел появления в этом храме механики столь внушительного гостя, как почитаемый аху Галаду. Мне, кстати, этот персонаж тоже не нравится. Я с ним не встречался, но его отблеск видели некоторые, а уж с его тенью даже знакомились.
– Не тебе решать, крыса! – прошипел Кобба.
– Лестное сравнение для крыс, – кивнул Пустой, – Ладно. Мой отец решил прервать вызов. Он дождался, когда ваша музыка исполнится примерно на треть, и заклинил одну из шестерен вот этим!
Механик показал обыкновенную пуговицу.
– Да, собственной пуговицей. В коллективе вашей мастерской началась паника: еще бы, ваш гость застрял на трети пути, причем застрял капитально – ни туда ни сюда. Ведь механизм вскрывал слои сущего с его стороны! У него, стало быть, был маячок? И вы его услышали? Это очень умно – иметь механизм с одной стороны, а маячок с другой. Как он передавал вам настройку?
– Тебе не постигнуть таинств аху, – гордо выпрямился Кобба. – Его настройку я слышал в своей голове!
– Все‑таки жаль, что Вери‑Ка или кто там стреляли этому гордецу в грудь, а не в голову, – обернулся к Рени‑Ка Пустой, но тут же продолжил: – Впрочем, что теперь о грустном. Вернемся к давним событиям. Мой отец решил уйти, но не для того чтобы скрыться. Ведь пуговицу можно вытащить, а обряд продолжить. Не так ли?
– Говори, – потребовал Кобба.
– Он имел определенный талант, – вздохнул Пустой, – К сожалению, как говорят некоторые, природа на детях отдыхает, но она все‑таки присутствует при их рождении, поэтому оценить этот талант я могу. Мой отец мог ходить из мира в мир без подобных устройств. Может быть, он был способен только на ближние прогулки, но он открыл врата и ушел из них в другой мир. Не внешний, но, возможно, более дальний. И, уходя в этот мир, самим проходом, который оставался открытым вслед за ним не более минуты или нескольких минут, он нарушил данную тебе, Кобба, настройку. Требовалась новая настройка. Но сделать ее оказалось невозможным, потому как нужно было не только учесть этот проход, но и прошедших через него. В них – в моем отце, в его преследователях и во мне, как носителе его плоти, – содержался постоянный изменяемый фактор. Кобба, у тебя не болела голова от постоянной смены настроек?
– Дальше! – потребовал аху.
– Твои мастера и высший мастер оказались талантливее тебя, Кобба, – продолжил механик, – Они поняли сразу, что заклинившая шестеренка – ерунда по сравнению с умением моего отца. Они поняли, что нельзя жестко зафиксировать нестабильные параметры. Более того, насколько мне известно, они продвинулись в изучении внутреннего пространства четырехмирия и даже сумели создать аппарат, который мог преодолевать его… – Пустой оглянулся на бледную замершую Ленту, – …Но хотели ли они, как и ты, вызвать сюда Галаду или одумались и мечтали только о возвращении домой – мы уже не узнаем. К сожалению, – Пустой посмотрел на Рени‑Ка и Яни‑Ра, – с упорством, достойным лучшего применения, светлые постарались искоренить элемент пространственной нестабильности, и они этого добились. По крайней мере, пока я здесь.
– Ты будешь здесь, – отчеканил Кобба.
– Если я погибну, параметры опять изменятся, – заметил механик, – у тебя есть настройщик?
– Кто говорил о твоей гибели? – удивился Кобба. – Я как раз говорю о гибели твоих друзей.
– Успокойся, – опустил голову механик. – Но сразу тебе скажу, что выбор у меня не радостный. Я очень сомневаюсь, что мне удастся договориться с твоим богом или демоном – не знаю, кого ты хочешь затащить в эти врата. Понимаешь, тридцать пять лет в заточении не улучшили его характера. Тем более что вряд ли он и раньше был паинькой. Я бы, кстати, на твоем месте его поостерегся. Он ведь когда‑то положился на тебя? Что ж ему так не везет со слугами? Богл, Файк, Пес, сын Пса, вся эта мерзость, наконец, ты, Кобба! Твой Галаду, жрец, тридцать пять лет беснуется от ненависти – выгляни из этого здания. Ты ничего не видишь? Десять пленок расчертили Стылую Морось. Десять границ, между которыми чудом выживают люди, но и появляются всякие чудовища. Все они питаются его ненавистью. Это не блокада раны в теле Разгона – это стены, которые возводит Галаду, потому что плоть мира как плоть человека. Раны оставляют на ней шрамы, но сами раны проходят. И твой хозяин, Кобба, изо всех сил не дает зажить этой ране. Хотя на земле Разгона было достаточно и других ран. Но они уже относятся к категории самовредительства. Послушай, Кобба, неужели ты думаешь, что, когда Галаду пожрет Разгон, он на этом остановится?
– А ты думаешь, что подняться на недоступные вершины можно, не принося жертвы? – громко спросил Кобба. – Впрочем, может быть, я и замолвлю словечко за твоих работников, механик. Машина готова, Пустой?
– Готова, – опустил голову механик.
– Тогда сюрприз, – улыбнулся жрец, – В голове у меня сейчас звучит настройка для нее. Я отправлюсь наверх и проверю все колокола – звук за звуком. Если ты ошибся хотя бы на мизерную долю тона, я убью одного из твоих друзей, и мы продолжим.
Филя судорожно расстегнул верхнюю пуговицу рубахи. Теперь уже ему не казалось, что Пустой зря ползал вокруг колоколов и зря стучал по ним. Теперь он думал, что Пустой недостаточно тщательно прислушивался к их звону и довольно небрежно подкручивал планки настройки. Филя посмотрел на бледное лицо Ройнага, который вечно подшучивал над мальчишкой, и понял, что теперь тот не шутит. Да и отверстие в стволе пулемета вовсе не казалось смешным. Так же, как и овитые когтями Тарану врата за спиной.
Сверху донеслись звуки колоколов. Верно, Кобба шел вдоль их ряда и вел по ним мечом великого мастера.
– Яни‑Ра, – прошептал Пустой, – мне потребуется твое умение. Когда машина заработает, но до первого удара колокола мне будет нужен холод. Иней на стенах, холодный ветер, пар от дыхания. Поможешь?
– О чем вы там шепчетесь? – заорал Ройнаг.
– Ройнаг… – Голос Пустого был на удивление спокойным, – Я понимаю, что ты здесь не просто так, но ты никогда не казался мне идиотом. Чудиком, весельчаком – да, но не идиотом. Ни ты, ни твои солдаты не вернетесь обратно. Плоть мира смыкается. После того, что сейчас здесь произойдет, все переменится. Четырехмирие опять покроется коркой, а наши миры станут вновь недосягаемы друг для друга. Неужели за тридцать пять лет никого не осталось у тебя в Киссате? Неужели тебе не к кому вернуться? А эти молодые аху, что остались на улице, – их жизнь тоже ничего не стоит?
– А что сделал бы ты, Пустой, если бы знал, что от тебя зависит – ступит ли в твой мир нога твоего бога? – прохрипел Ройнаг.
– Сложный вопрос, – задумался Пустой, – Хотя мир‑то как раз не твой. Понимаешь, Ройнаг, я всего лишь механик, поэтому у меня нет полной ясности в том, что такое мой бог. Но мне кажется, Ройнаг, что бога не вызывают машиной.
Он бывает там, где считает нужным быть. Бог всегда где‑то поблизости. Подумай об этом, Ройнаг, пока есть еще время.
– Я подумаю, – кивнул Ройнаг и поднялся, встал на дрожащих ногах, удерживая в руках пулемет, – Но это не помешает мне скосить всех вас, таких умных, одной очередью!
– Не спеши, Ройнаг, – послышался голос Коббы, – У меня радостная весть, приятель. Механик превзошел сам себя. Все колокола отстроены точно.
– Что ж, мы можем приступать? – спросил Пустой, кивая в сторону главного рычага. – Стоит опустить вот эту рукоять – и отключить твою музыку можно будет, только сорвав гири или заклинив шестерни… пуговицей!
– Еще один секрет! – засмеялся Кобба и подошел к рычагу. – Пусть я и не ее автор, но я ведь все‑таки жил этой машиной. Как ты думаешь, почему твой отец не сломал машину заранее, а вставлял свою пуговицу прямо в процессе запуска? Почему он рисковал своей жизнью? Потому что существовал пробный запуск. Сейчас колокола подняты. Да, я сделал это. И пробный запуск покажет, гладко ли работают шестерни. Хорошо ли смазаны оси. И нет ли где пуговицы.
Кобба подошел к рычагу и сдвинул его в сторону. Наверху что‑то зашумело, застучало, заурчало. Филя зажмурил глаза. Он был уверен, что через секунду услышит противный скрежет. Но скрежета не произошло ни через минуту, ни через две, ни через пять. Наконец вверху раздался короткий и звонкий удар, и рычаг вернулся в прежнее положение.
– Ты удивил меня в который раз, Пустой, – восторженно воскликнул Кобба.
– Просто тебе никогда не приходилось иметь дело с хорошим механиком, – объяснил Пустой.
– И разочаровал тоже, – продолжил Кобба, – Рашпик, достань резак из мешка. Быстро, противный толстяк. Филя, даю тебе пять минут. Ты должен срезать цепи со всех лебедок и заварить все лестницы. Бегом, маленькая мерзость! Ну вот, – удовлетворенно кивнул Кобба, когда через пять минут запыхавшийся мальчишка положил у его ног прибор. – Осталось только раздавить блок питания – и нам уже никто не сможет помешать.
– Можно подумать, что кто‑то пытался, – неодобрительно покачал головой Пустой.
– Начинаем! – пропел Кобба.
Аху приложил к груди сложенную гнездышком ладонь и начал выстукивать одно и то же слово – Галаду, которое сливалось в беспрерывное гудение – ду‑ду‑ду‑ду.
Машина заскрежетала, и по зданию пронесся тяжелый и заунывный гул.
– Филя, – прошептал на ухо мальчишке Пустой, – ты бы присел, что ли, и не высовывался пока. И так уж… нарезал и наварил выше крыши.
Филя присел на дрожащих ногах и начал медленно отползать в сторону ворот. Что‑то подсказывало ему, что беда придет пока еще не с их стороны. По залу пронесся холодный ветер. В воздухе закружились снежинки. Только что мальчишка вытирал с лица пот – и вот уже холод заставил поднять его воротник. Кобба торжествующе заорал и воздел руки к стрекочущей, громыхающей и шевелящейся машине.
– Бум, – послышалось сверху, и звук пополз, расширился, охватил все помещение, заставляя зудеть у Фили не только зубы, но и каждую косточку.
– Бум, – повторилось через секунду, раздался скрежет, и огромные рычаги начали сминать ворота в ком кованой жести.
И тут Кобба завыл. Он завыл и затрясся, отбросил мечи и начал бугриться, горбатиться, кривить ноги и руки и вытягивать из пальцев страшные костяные клинки. И почти сразу в дверях громыхнул столб пламени, и Ройнаг рухнул, пытаясь зажать, ухватить вывернутыми руками изуродованную спину. Бледная, покрытая инеем Яни‑Ра шагнула вперед и одну за другой метнула готовящемуся к прыжку чудовищу остро заточенные отвертки, которые вошли ему в глаза, лицо, грудь. Рук с цоканьем вцепился зубами в кривую ногу, а вылетевший из‑за двери вихрь в мгновение порубил жреца на части.
– Все, – прошептала светлая, оборвав корчи Ройнага ударом носка в гортань.
– Ой, – обмякла в руках Коркина Ярка.
– Заждались мы тебя, – крикнул сквозь гул колоколов Пустой.
– Так я же обещал встретиться с тобой после девятой пленки! – усмехнулся Лот. – Разве я тебя обманул? Ни тебя, ни твоего отца никогда не обманывал. Не всегда все проходило гладко, но в целом… Да и приятеля надо было дождаться. Как же без него? На дело всегда втроем – настройщик, стрелок и мечник.
Горник, который вытирал курткой Коббы тесак, почтительно кивнул Пустому.
– А как же те двадцать аху? – осмелился встать на ноги Филя.
– Те двадцать молодых бестолковых аху? – переспросил Лот, – Те, которые прилетели в той ржавой трубе без окон, что раскачивается на железных качелях? Спят. Знаешь, Ленточка несколько раз убегала от светлых, и никогда с пустыми руками. Не знаю, сталкивался ли ты с подобным, но у них есть дивные бесшумные усыпляющие фанаты – я сделал запас.
– Поможет против Галаду? – спросил Пустой.
– Как тебе сказать, – почесал затылок Лот, – Он, конечно, не бог, но… Горник бы с ним справился, но он же близко не подпустит. Да и такое дело: мы без хорошего настройщика и не разыщем его. Мы и домой‑то вернуться без него в теле не можем. Застряли здесь, как комары в смоле.
– Однако настройщик у вас, кажется, есть, – вздохнул Пустой. – Да и пленки не пропадут, пока Галаду тут поблизости.
– Я плохо слышу, – поморщился Лот, – Слушай, а не можешь ты остановить эту мерзость?
Над головами продолжали гудеть колокола.
– Могу, – кивнул Пустой, – Но не буду. Должно доиграть. Плоть мира затягивается от этих звуков. Хотя зубы у некоторых начинают болеть.
– А что ж тогда проверял этот Кобба? – попытался перекричать гул Рашпик.

– Он проверил все, как надо, – объяснил Пустой, – Но он не механик. Шестеренки я переставил. Крутились они хорошо, но колокола зазвучали в обратном порядке. А из здания нужно выходить. Когда последний колокол отзвучит, все это железо рухнет на головы. На всякий случай. Сломать что‑то тоже нужно уметь. И этого уже не отменить. Филя постарался.
– Это правда? – растерянно спросил Коркин, – Правда, что твой отец, механик, вот так просто открыл ворота и ушел отсюда?
– Получается, что так, – кивнул Пустой.
– И ты тоже так можешь? – вытаращил глаза скорняк.
– Однажды у него это получилось, – с надеждой прошептала Яни‑Ра.
– Так ворота смялись! – завопил Филя.
– Зачем нам ворота? – не понял Лот. – С нами настройщик!
– Так механик или настройщик? – переспросила Пустого Лента.
– Механик, – твердо сказал он, взяв ее за руку. – Иногда – настройщик.

000

В холодном тумане стоял человек. Вокруг бродили тени, вспыхивали огни, мерцали звезды, но человек не мог двинуться с места. Он был среднего роста, с крепкой головой, с крепкой нижней челюстью, с шапкой густых черных волос, но казался великаном. Казалось, что, если он ступит на землю, она прогнется под его весом. Он был силен и зол неимоверно. Но его сила пропадала зря, потому что для нее не было опоры. А злость от этого только росла. В тумане за его спиной показалось несколько фигур. Послышались голоса.
– Силен. Очень силен. Не подпустит близко. Да и не надо. Он же здесь не сам? Не сам. Смотри‑ка, пеленгуется. Страшно до жути. Да, не хотел бы я встретиться с источником этого траспорена. Что ж, попробуем?
Человек обернулся и расплылся в страшной улыбке:
– Кто к нам пожаловал! Неужели знаменитая троица чистильщиков? Да еще с приятелями? И вы до сих пор живы? Давно о вас не было слышно! Смотри‑ка! Один уже допрыгался. Кто за него? Сынок? Наслышан, наслышан… Ну, кто первый? Горник? Твое ружье, Лот, меня не возьмет. Да, я слышал, что третий тоже может помахать мечом? Давайте!
– Да ну, – ответил ему рыжий бородач, – Ищи дураков. Мы просто хотим испытать тут одну штуку.
И он резко выставил вперед кулак с зажатым в нем странным прибором с черным раструбом. Лобастый коротышка и высокий черноволосый парень последовали его примеру. Послышался свист, в воздухе закружился пепел, и человек с воем забился в пламени.
– Я обделался, – с грустью признался за спиной троицы толстяк.
– Ничего, бывает, – с сочувствием отозвался бородач, – Вот ведь незадача, и в сторону тебя тут не отгонишь. А ведь хороший приборчик, хороший. Мое почтение светлым! Наука!

* * *

На высоком холме над заполненной водой равниной появилось несколько человек.
Остановились разинув рты, – настолько огромными были деревья, упирающиеся в небо. Подивились на плавающие в воде дома‑пузыри. Подождали, пока толстяк спустится к роднику и переоденется. Посоветовали не подходить к воде, напомнили о какой‑то черепахе. Посетовали на тяжесть в ногах. Исчезли, оставив на траве двадцать сладко спящих воинов аху.

* * *

Они вышли из высокой, в пояс, травы. Подошли к воде. В отдалении стояли высокие, похожие на белые грибы‑зонтики дома. Небо отдавало фиолетовым, солнце – белым, из‑за морского горизонта выныривали сразу две луны. У воды играли дети. Кувыркались в волнах. Не обратили на незнакомцев никакого внимания. Незнакомцы вертели головами. Двое стояли, дрожа.
– Почему ты позволила Ройнагу схватить тебя за шею? – спросил Пустой, – Ты же могла убить его голыми руками!
– Нельзя останавливать маятник в нижней точке, – ответила она, с трудом сдерживая слезы, – Его вообще нельзя останавливать. Или ты еще не понял? Ты ведь тоже заметил, что Кобба подменил маячок?
– Не сразу, – признался Пустой.
– Спасибо, – кусая губы, сказал Рени‑Ка. Поклонился каждому и сказал еще раз: – Спасибо.
– Да ладно, чего уж там, – засмущался бородач, – Вам спасибо.
– Подарок, – протянула Пустому толстую серую папку Яни‑Ра. – Спасибо. И за тот год тоже. Вам подарок, – перевела она взгляд на Ленту. – И прости за отца.
Лента промолчала.
– И ты… механик, прости. За мать, за все.
– А мне нечего тебе подарить, – развел руками Пустой.
– Ты уже подарил. – Яни‑Ра выдернула из‑за пазухи серый диск‑медальон с вычерченными на нем треугольниками, развернулась и пошла к воде. Вслед за Рени‑Ка. Обернулась и крикнула уже издалека: – И я у тебя картины украла из квартиры – с красными шутами. Они у меня здесь, в ранце! Ничего личного, только любовь к живописи.

* * *

Пленок больше не было. Пустой стоял у входа в обсерваторию и рассматривал город в отдалении, лес, огромные деревья у горизонта, увалы у реки. За спиной на скамье Хан‑ тик торопился поделиться новостями.
– Нет, мерзости еще много, но беляков как не бывало. Ветросли все завяли, народ пока по иголкам ходит, а ведь собирать надо – больше ж не вырастет. Нет, переродки еще кое‑где с чистыми чего‑то делят, но собачников не стало. А город под себя Чин подмял. Но все по порядку. Все по закону.
Пустой обернулся. Лента, которая стояла за его спиной, тоже обернулась. На скамье сидел с мокрыми глазами Филя, притихший Коркин в обнимку с Яркой, обиженный Рашпик, задумчивый Вотек, спокойная Бриша. Поднялись, поправляя пояса, Лот и Горник.
– Филя, – сказал Пустой, – там, у Хантика, все глинки, что с серой лентой. Они на дне. Все – с монетами. Дашь две глинки Коркину и Ярке, одну Рашпику. Остальными распорядитесь вместе с Хантиком. Но мастерскую надо ставить с той стороны моста. Нечего беспокоить Бришу.
– А трактир будет здесь, – твердо сказал Хантик.
– Прости, Вотек, что зарядил твои рожки холодом, – развел руками Пустой. – Забыл, что ты просил их наполнить сладким.
– Ничего, – махнул рукой Вотек, – я за них с твоего трактирщика хорошую монету стребую.
– Ладно. – Ведунья оперлась о плечо Вотека, встала. – Увидимся еще.
– Фьюить, – высунул голову из‑под лавки Рук.
Или все‑таки высунула?

* * *

Лодки не было. Тяжелые волны накатывали на черный песок.
– Хорошо тут, – втянула полной грудью воздух Лента.
– Да, – крякнул Лот. – Отлично. Это хоть и не четырехмирие, но тоже местечко не из последних. Дышится легко. Но это пока. Вот доберется до меня моя женушка. Везет Горнику: холостяк. Это ж сколько я дома не был? Нет, заглядывал вполглаза, но без настройщика это разве то? Ни жену толком приласкать, ничего.
– Ты и по этому делу мастер? – обернулась к Пустому Лента.
– А он разве тебе еще не… – удивился Лот и тут же загрохотал хохотом. – Да я что, я без понятия. Это уж он все сам, сам… Ну ладно. Там, за горкой, еще миль пять, будет деревенька. Второй дом слева – Горник. Мой – третий.
– А первый – его? – спросила Лента.
– Его отца, – вздохнул Лот. – Но там чисто, порядок. Матушка Горника прибирает. А какие она печет пироги! Ну да ладно, короче, жду в гости. По глазам вижу, что не в ближайшие дни, но жду.

* * *

Они сели на поезд под Красноярском. Вышли из леса одетые не по‑лесному, разве только мешки висели на плечах.
– Ты точно хочешь на поезде? – спросила она.
– Для разнообразия, – ответил он.
– До Владика, – попросила она проводника.
Он вытащил из кармана мятые, но заботливо разглаженные зеленые деньги.
– Ладно, – проводница улыбнулась, – отдельное купе? Есть. Идите. Вон туда. Я потом зайду.
– Долго берег? – спросила она, кивнув на пачку банкнот.
– Долго, – признался он, – Удивлялся еще, как Йоши‑Ка не пустил их на растопку. Он ведь хорошо в роль вжился. Но тут немного – и пяти тысяч нет.
– Нам хватит, – улыбнулась. – Не пропадем. Ведь ты хороший механик. А что ты подумал, когда посмотрел на лесовиков после девятой пленки? – спросила она.
– То же, что и ты, – рассмеялся он, – Что они все похожи на китайцев!
В купе было уютно. Он раскатал матрацы, она достала из пленок белье, застелила постели, села, уставилась в окно. Он достал серую папку. На обложке были выведены три слова: «Удачи. Удачи. Удачи».
– Посмотрим?
Вытряс ее содержимое на стол. Это были фотографии. Вынутые из альбомов, вырезанные откуда‑то. Фотографии Томки Соленой, или Ленточки Соль. Настоящей Томки. И фотографии Павла Шермера. Много фотографий. С родителями, с друзьями, школьные, студенческие.
– Да, – прошептала Томка, – Вот это подарок.
– Тут еще что‑то есть, – удивился Павел, – Деньги, еще деньги, кредитные карточки. Смотри‑ка! Документы! Все вопросы снимаются. Права. Паспорта. Военный билет. Пенсионные. Страховые. Хотя насколько они действительны – еще вопрос. Ты смотри! Свидетельство о браке!
– От свадьбы не отвертишься, – прошептала Томка.
– Не могу представить тебя в белом платье, – улыбнулся Павел.
В купе постучали.
– Можно?

Павел накрыл стол полотенцем. Проводница улыбнулась красивой паре – он молодой, чуть за тридцать, с длинными черными волосами, длинным носом, брови домиком, глаза собачьи, губы скобочкой вверх. Она – красавица, светловолосая, скулки с акцентом, брови вразлет, глаза как у кошки.
– Давайте паспорта, надо билетики оформить. Взяла документы, улыбнулась, подняла брови:
– Муж и жена? Они переглянулись.
– А разве не похоже?
– Фамилия редкая. Шарман. Из немцев, что ли? Засмеялись хором.
– Из французов!

ГЛОССАРИЙ

Амел  – свободный человек, муж, мужчина (аккад.).
Аху  – другой, чужой, враг (аккад.).
Бирту  – крепость (аккад.).
Галаду  (аккад. gld, galadu, galatu) – бояться, страшиться, испугаться, дрожать от страха; пугать, нагонять страх; беспокоить, страшить, тревожить.
Джан  (на санскрите джана) – человек.
Жагат  (на санскрите джагат) – поднимать, поднимающий.
Киссат  – масса, полнота; сила, мощь, могущество, всесилие, всемогущество, всеобщность, все, множество, совокупность; вселенная, мир; страна; половодье (аккад.).
Тарану  – тень (аккад.).
Эмпат  – человек, отличающийся способностью воспринимать переживания, эмоции и чувства другого человека на уровне собственных эмоций.